Недавно в издательстве «Абрикобукс» вышла сильная и трогательная повесть Елены Трофимчук «Сколько весит сердце жирафа». Она о семье, о потере, о любви, о жизни и смерти. О том, как счастливое детство и увлечение театром привели её в литературу, с автором повести побеседовала Тамара Михеева.
Тамара Михеева: Елена, расскажите, пожалуйста, о себе. Каким вы были ребёнком, какие книги читали в детстве, как и когда поняли, что хотите быть писателем?
Елена Трофимчук: Детство у меня проходило как будто в двух вселенных. Одна — дом, школа, всё это в Минске. А вторая — каникулы в деревне. И всё, что в Минске, было ожиданием каникул. В школе я была тихой, очень стеснительной, незаметной. Много фантазировала — в фантазиях была самой красивой, смелой, суперобщительной. В деревне были друзья, жизнь. Лет до шестнадцати я искренне хотела переехать жить в деревню. На тех детских полумистических деревенских ощущениях сложилась моя первая «взрослая» книга «Дом, которого нет». Истории сочиняла, наверное, всегда. Гуляла вечерами после школы, в ожидании, когда придут с работы родители, заглядывала в окна домов и придумывала: какие люди там живут, что у них происходит, проговаривала их диалоги. Лет в одиннадцать начала писать стихи. Сначала подражательные — про природу, про героев, про которых в «Пионерской правде» писали (первый стих был про стюардессу, которая погибла, когда террористы захватили самолет, помню, что её звали Надя), потом про любовь, конечно. Рассказы лет в двенадцать стала писать — про сверстников, школу и тоже про любовь. Писала на уроках, потом листики ходили по партам, все читали, всем нравилось. Очень жалко, что ничего из этого не сохранилось, а жальче всего, что не сохранилась та смелость, с которой всё писалось. Сейчас сомневаешься в каждой строчке, а тогда всё с первого раза казалось удачным. И может, так и было. Публиковаться стала лет в пятнадцать в наших белорусских журналах — «Маладосць» и «Першацвет». Тогда много писала на белорусском: и стихи, и рассказы. Читала всегда много, всё, что было на книжных полках дома, потом — всё, что было в детской библиотеке: от «Винни-Пуха» до «Королевы Марго». Всегда любила реалистичное чтение, и чтобы обязательно про отношения. Даже там, где волшебство, концентрировалась на отношениях, которые и в самых фантастических обстоятельствах остаются всё теми же отношениями — с радостью, болью, обидами, любовью. Любимыми книгами много лет были «Динка» и «Динка прощается с детством». Перечитывала бесконечно, не ради истории, а чтобы встретиться с героями. Лет с тринадцати читала уже «не детское». Любила «Джейн Эйр», «Грозовой перевал», годам к пятнадцати влюбилась в Ремарка. И всегда любила стихи, особенно русских поэтов XIX — начала XX века. До сих пор, если нет доступа к поэзии, чувствую себя плохо даже физически.
Т. М.: А кто вы по профессии? Если с детства сочиняли, то и профессию, наверное, выбрали, связанную с литературой?
Е. Т.: Лет в четырнадцать увлеклась театром, пошла в театральную студию, потом в театральную школу. Выбирала между филфаком и театральным, в итоге пошла на театроведение, писала (и пишу) пьесы, работала в театрах, потом ушла в журналистику, и лет на двадцать выпала из литературы. Снова вернулась только в 2021 году повестью про театральную школу «День откровений».
Т. М.: Что вам проще и интереснее писать: повести или пьесы?
Е. Т.: Пьесы точно проще и быстрее. Как только герои «зацепились» первыми фразами, дальше всё как будто само летит. Но прозу писать интереснее — подбирать те единственно возможные комбинации слов, которые выразят именно то, что ты думаешь и чувствуешь. Сейчас пишу и думаю, что пьеса, возможно, даёт иллюзию меньшей ответственности: как будто это всё не ты говоришь, а герои. Может быть, ещё и оттого, что в пьесе ты не напрямую взаимодействуешь с читателем (зрителем). Пишешь и держишь в уме, что дальше это будут интерпретировать режиссер и актеры. Повесть тоже, конечно, пройдет через редактора, но это другое, в писательстве ты все-таки с читателем почти один на один.
Т. М.: Интересная мысль, никогда не думала об этом в таком ключе. Ваш опыт работы в театре помогает вам в писательстве?
Е. Т.: Наверное, опыт любой работы помогает в писательстве. Берёшь оттуда персонажей, какие-то детали. Думаю, что мой театральный опыт не то чтобы помогает, но влияет на писательство. Тяготение к чёткой форме — это оттуда. А вообще мечтаю написать что-нибудь в жанре театрального романа.
Т. М.: Будем ждать! Есть ли у вас какие-нибудь писательские ритуалы, привычки, как вообще строится ваша работа над текстом?
Е. Т.: Ритуалов никаких нет. В голове сначала появляются герои, их особенности, взаимоотношения, среда, где они встретились, потом сюжет. В крепком сюжете я вообще не сильна. Постоянно готова уклониться от событийной линии и просто пожить с героями. Сначала всё, что приходит в голову, конспектирую на телефоне в заметках. Писать начинаю, когда понимаю форму произведения. Вообще мне легче «плясать» именно от формы. Иногда специально придумываю какой-нибудь интересный каркас, какое-то особенное разделение на главы, и писать сразу смелее и легче.
Т. М.: Последние два десятилетия сильно изменили представления о ребенке, о детстве. Как вам кажется, изменилось ли представление и о детской литературе тоже?
Е. Т.: Думаю, и да, и нет. Авторов, которые говорят с детьми своим обычным языком, не «сюсюкая» и не подстраиваясь искусственно под язык и мышление детей и подростков сегодня больше — и в западном, и в русском литературном пространстве. Но иногда всё-таки встречаются произведения, где видишь эти искусственные нотки. Что касается отношения читателей, то, к сожалению, подростковая литература так и остается детской. Трудно представить взрослого, который просто так выберет для чтения книгу, которая адресуется подросткам. При том что хорошая подростковая книга увлечет любого взрослого. Потому что проблемы подростка ничем не отличаются от проблем взрослого, и мы все помним тот возраст, когда чувства и переживания были острее и глобальнее. Но, возможно, это маркетинговый недочет. Мне кажется, нет произведений ДЛЯ подростков, есть ПРО подростков.
Т. М.: В своих книгах вы поднимаете сложные темы: поиск себя, своего места в мире, развод родителей, расставание и смерть. Как вам кажется, насколько важно говорить с ребёнком об этом? Есть ли какая-то тема, за которую вы точно не возьметесь?
Е. Т.: Абсолютно убеждена, что ребёнок отличается от взрослого в плане мышления, особенно эмоционального, не так сильно, как это иногда кажется. Нет тем взрослых и детских (только если что-то для малышей в плане познавания окружающего мира). Дети проживают те же моменты, чувства, что и взрослые, но имеют при этом меньше опыта. Хотя опыт тоже величина субъективная, есть дети с большим эмоциональным и событийным опытом, и есть взрослые с маленьким. Поэтому, наверное, для меня нет тем, на которые нельзя говорить с детьми.
Т. М.: Расскажите, пожалуйста, о вашей книге «Сколько весит сердце жирафа». Как пришла к вам эта история?
Е. Т.: «Сколько весит сердце жирафа» — самая личная моя книга, хотя ничего из того, что происходит с героями, никогда не происходило ни со мной, ни с моими близкими. Кроме смерти дедушки. Я хотела (но постеснялась) сделать в этой книге посвящение: моему папе, дедушке моих детей. Папа умер десять лет назад, мы с ним были близки, но мало это друг другу показывали, даже обняться толком не умели. Часто вспоминаю, как папа приехал в гости, а я была занята, и дети были заняты, и он сидел на краешке дивана и смотрел в телевизор. Наверное, у каждого есть моменты, когда он жалеет, что чего-то не успел, не досказал ушедшему…
Мои дети очень любили (и любят) дедушку, считают, что лучше и добрее человека в мире нет. Когда в нашей жизни происходит что-то важное или очень интересное, мы всегда говорим: вот бы это видел дед. Однажды мы с детьми фантазировали, что бы мы показали дедушке, если бы он вернулся хотя бы на неделю. Дочь тогда жила в Питере и очень хотела показать дедушке любимый город. Средний сын сдал на права и хотел покатать деда-водителя на машине, младший — сводить в кофейню, где он работал бариста. Нам с мужем посчастливилось однажды побывать в Кении и увидеть на рассвете в саванне настоящего жирафа. Очень хотелось, чтобы папа это видел тоже, и было ощущение, что он это видит вместе с нами…
Т. М.: Лена, спасибо, что поделились… Сейчас много курсов и различных учёб для писателей, а как вам кажется, на писателя можно выучиться? И есть ли у вас литературные учителя?
Е. Т.: учиться можно всему. Конечно же, имея при этом способность, талант. Я прошла множество курсов, вебинаров, в основном, в CWS, немного в школе BAND и курсах «Мастер текста» от «Астрель-Спб». Когда возвращалась в писательство, мне это очень помогло. И в плане навыков, приёмов, находок, к которым другие уже пришли, но главное — в плане комьюнити, общения с себе подобными, в плане ориентации в издательской среде. Несколько моих произведений нашли издателя благодаря школам.
Что касается литературных учителей, очень люблю и уважаю Марину Артуровну Вишневецкую — писателя, педагога в CWS. Она какой-то уникальный человек-поддержка, ничего не навязывающий, но внимательный, корректный, альтруистически готовый помочь тому, кто в помощи нуждается.
Т. М.: С какими авторами, вне зависимости от эпохи, вы бы хотели пообщаться и у кого перенять мастерство?
Е. Т: Про общение с писателями вопрос сложный. Когда читаю кого-нибудь потрясающего (Чехова, Пастернака… да много-много кого ещё), думаю: «Господи, как же они это делают, кто же им это и откуда посылает?!». Но если представить, что я с ними встретилась и могу поговорить, то, наверное, хотелось бы просто говорить как с людьми с близким мировоззрением: про всё на свете, не задавая каких-то сложных вопросов. Да и чтение, когда попадаешь в «своего» автора, — это по сути и есть разговор с близким по духу.
Т. М.: Лена, спасибо вам за вашу искренность, открытость и потрясающие истории, которые стали книгами!