Марина поставила на стол последнюю тарелку и вытерла руки о фартук. Всё выглядело идеально: золотистая курица, запечённая с розмарином, картофель с чесноком, салат с грушей и сыром, и домашние пирожки с капустой — любимые у её мужа.
— Лёша, зови всех к столу, — крикнула она в комнату. — Всё готово.
Из зала раздались шаги. Первым появился Лёша, следом — его отец. А потом, как всегда, последней, с величественным видом вошла Маргарита Павловна — мать Лёши.
— Ну наконец-то, — произнесла она, усаживаясь во главе стола, будто хозяйка, — а то я уж подумала, что ты опять решила экспериментировать со своими «новомодными» рецептами. Как на прошлое Рождество, помните?
— Мама... — Лёша натянуто улыбнулся.
Марина сжала губы. Вспоминать рождественский ужин, когда она впервые приготовила утку с апельсинами, и свекровь публично заявила, что «вкус странный, как у лекарства», ей совсем не хотелось.
— Приятного аппетита, — сказала она, разливая вино.
— А ты села? — вдруг с подозрением спросила Маргарита Павловна. — Я просто не заметила. Обычно ты сначала за всеми убираешь, потом уже ешь — у тебя ведь всегда «дела».
— Сегодня я решила поесть вместе со всеми, — спокойно ответила Марина.
— Ну-ну, — пробурчала свекровь, — посмотрим, как долго продержишься.
Лёша, ловко сменив тему, завёл разговор о новой работе. Марина подыграла, включившись в беседу. Она старалась — ради мужа, ради семьи, ради себя. Но с каждым уколом свекрови внутри неё медленно нарастало напряжение.
— Картошка жирновата, — комментировала Маргарита Павловна между делом. — А салат... сладковат, как десерт. Кстати, у Оли, моей племянницы, муж теперь сам готовит. Говорит, устал от вечных «экспериментов». Всё-таки классика — это надёжно.
Марина усмехнулась:
— У нас с Лёшей договор — я готовлю, он моет посуду.
— Ты ему что, графиня? — свекровь прищурилась. — Раньше женщины сами всё делали и не жаловались. А ты... всё «партнёрство», «равенство»… Что-то у вас всё наперекосяк. Даже детей до сих пор нет.
— Мама! — вспыхнул Лёша. — Мы просили...
— Ладно, молчу, молчу! — вскинула руки Маргарита Павловна. — Просто я переживаю. Уже тридцать ей, а воз — и ныне там. Всё карьера да свобода…
Марина положила вилку.
— Вы же не знаете, через что мы проходим. И вообще, — она посмотрела свекрови прямо в глаза, — это не ваш вопрос.
Тишина. Даже отец Лёши поднял брови.
— А ты что, огрызаться теперь научилась? — усмехнулась свекровь. — Раньше хоть притворялась воспитанной.
— Я устала, Маргарита Павловна, — проговорила Марина спокойно, но с нажимом. — Устала от ваших постоянных насмешек, упрёков, сравнений. Вы приходите в наш дом — и начинаете критиковать всё подряд. Моё поведение, мою еду, мою внешность. Даже то, чего вы не знаете.
— Вот как... — свекровь откинулась на спинку стула. — Значит, я тут всем мешаю?
— Не мешаете, — Марина встала. — Но я больше не позволю вам разговаривать со мной как с прислугой. Я не ваша служанка. Я жена вашего сына.
Лёша смотрел на жену с удивлением, смешанным с уважением. Его отец молча потягивал вино, явно предпочитая не вмешиваться.
— Ты гонишь меня? — в голосе Маргариты Павловны зазвучала угроза.
— Я прошу вас — или вести себя уважительно, или больше не приходить. Я больше не буду терпеть.
Свекровь медленно встала. Склонив голову, она внимательно посмотрела на Марину.
— Значит, вот как теперь? Женщины становятся «хозяйками своей судьбы»? В мои годы за такие слова можно было остаться одной.
— В мои годы — можно сохранить себя, — твёрдо ответила Марина.
Маргарита Павловна молча взяла сумочку, поджала губы и направилась к выходу. Никто её не остановил.
Когда за ней закрылась дверь, Марина села обратно за стол. Лёша подлил ей вина.
— Ты молодец, — тихо сказал он. — Очень. Я должен был раньше всё это понять.
Она выдохнула. Грудь сжала волна облегчения и лёгкой дрожи.
— Я не злая, Лёш. Я просто больше не могу.
Он кивнул.
— Я с тобой.
И на душе у Марины стало легче, чем когда-либо за последние годы. Потому что в этот вечер она защитила не только себя. Она защитила своё право быть услышанной.