Каждый визит свекрови был как экзамен по предмету, которого не существует. Галина Петровна появлялась на пороге без предупреждения, в платье-футляре и с сумкой Louis Vuitton — подарком покойного мужа. Её взгляд скользил по квартире Ани и Дмитрия, словно сканер, выискивающий пыль на карнизах и малейший намёк на беспорядок.
— Картошку пересолила, — отодвигала тарелку свекровь в первый месяц их брака.
— У Димы в детстве всегда идеально глаженные рубашки были, — вздыхала она через полгода, разглядывая складку на пиджаке сына.
— Детей надо растить в строгости, — заявляла, когда Аня разрешала двухлетнему Тимофею доесть печенье в гостиной.
Дмитрий молчал. «Мама просто переживает за нас», — шептал ночью, обнимая жену, которая ворочалась до рассвета. Аня стискивала зубы, училась дышать глубже.
Она поливала белые сирени на балконе — их посадила в день свадьбы, — и шептала: «Терпение, только терпение».
Всё изменилось в мартовскую субботу. Галина Петровна, как всегда, приехала без звонка. Но вместо привычной строгой пряди волос у виска — седая прядь спадала на воспалённое лицо.
— Инфаркт, — бросила она, сбрасывая каблуки. — Врач сказал, нужен уход.
Дмитрий был в командировке. «Я сама», — сказала Аня, глотая ком в горле.
Свекровь поселилась в гостевой. Теперь её критика звучала иначе:
— Зачем звонишь сиделке? Ты ж мне нарочно бутерброды сухие готовишь, чтобы я подавилась!
— Врач — идиот! Ты с ним специально сговорилась, чтобы меня химией травить!
Но Аня продолжала менять капельницы, мыть полы после «случайно» опрокинутых стаканов, читать вслух старые письма свекра — заметила, как дрожат пальцы Галины Петровны на конвертах.
Однажды ночью Аня услышала стон. Свекровь лежала, вцепившись в простыню, лицо искажено болью. «Скорая» ехала сорок минут. Все сорок минут Аня держала её холодную руку, хотя та пыталась вырваться: «Отстань! Ты... ты радуешься!»
В больнице, когда кризис миновал, Галина Петровна долго смотрела в потолок. Потом спросила хрипло:
— Зачем? Я же...
— Потому что Дима вас любит, — ответила Аня, поправляя подушку. — И потому что я дала слово. Молчание повисло, как туман над апрельским парком.
— Помнишь, в день свадьбы ты подарила мне сирень? — неожиданно сказала свекровь. — Я хотела купить розы. Но Саша... муж... настоял. Говорил, белая сирень — символ чистых намерений. — Она закрыла глаза. — Я думала, он про тебя. А это... я...
Слеза скатилась по морщинистой щеке. Аня взяла её руку — на этот раз не было сопротивления.
— Прости. Прости меня, дочка.
На следующий день Аня принесла в палату ветку сирени из дома. Галина Петровна, гладя лепестки, вдруг сказала:
— Ты знаешь, у Димы в детстве была аллергия на эти цветы. Но он ни разу не сказал тебе...
Теперь они смеялись вместе.
Галина Петровна переехала в квартиру этажом ниже. Каждое утро она стучит чашкой об блюдце, приглашая Аню на кофе. «Бабушка, можно печенье?» — кричит Тимка, забегая к ней после садика. «Только если руками не лезть в вазу!» — строго отвечает она, но глаза смеются.
А белая сирень на балконе этой весной расцвела пышнее всего.
P.S. Когда через год Дмитрий спросил, почему мама называет Аню «дочкой», она просто улыбнулась: «Сирень требует терпения. Но если поливать — даже колючий куст зацветёт».