— Мам, мы с Лёшей всё решили, — Анна сняла сапоги, не глядя на мать, и прошла в кухню. — Надо оформлять квартиру на нас.
Людмила поставила чайник. На столе лежал свежий батон, колбаса в обёртке. Всё к приходу дочери.
— Что значит оформлять?
— То и значит. Нам своё жильё нужно. Ты же не против? Ты одна, у тебя вся квартира. Мы с Лёшей по съёмным углам прыгаем. Это неправильно.
Людмила молча достала кружки.
— Я копила. Мы с отцом её получали. На очереди стояли. Мы тут...
— Мам! — Анна шумно отодвинула стул. — Не начинай про отца. Ты хочешь, чтобы мы с Лёшей детей рожали на съёмной? Или чтобы я в тридцать жила, как девочка на птичьих правах?
— Я тебе не мешаю. Живите, стройте. Я помогу, если смогу. Но квартиру...
— Нам не «если сможешь», мам. Нам нужно жильё. Понимаешь? Или ты теперь одна против всей семьи?
На кухню вошёл Лёша. Высокий, с серьёзным лицом, руки в карманах.
— Людмила Степановна, мы не хотим давления. Мы просто предлагаем: вы отдаёте нам квартиру, а мы вам покупаем хорошую комнату в коммуналке. Там весело, соседи, жизнь. Не будете вариться в одиночестве.
— Коммуналка?
— Мы уже присмотрели вариант, — подтвердила Анна. — В центре, с окнами на дворик. Маленькая, но уютная.
— Уютная... — Людмила тихо села. — А мне куда девать мебель? Память? Жизнь?
— Мам, хватит. Хватит играть в трагедию. Ты даже с подругами не общаешься. Все уже живут своей жизнью. А ты одна, как серая ворона.
Лёша встал, достал из кармана документы.
— Мы подготовили всё. Нотариус ждёт. Только ваша подпись. —Людмила молчала. Чайник закипел. Она выключила плиту, налила кипяток.
Анна достала ложку, бросила в кружку сахар.
— Мам, если ты не подпишешь... можешь забыть про меня. Я не смогу тебе звонить, буду знать, что ты нас бросила. Ты предаешь семью. А мы и есть твоя семья.
На стол легли ключи. Людмила смотрела на них долго. Потом взяла ручку.
Через день Людмила стояла уже в дверях своей комнаты. Коробки стояли вдоль стены. Она держала в руке подушку, завернутую в одеяло. К ней подошла женщина в халате и с бигуди на голове.
— Ты к нам? Комнату три тебе продали? Ага, понятно. Валя я, третий год тут. Всё знаю, всё вижу. У нас тут весело. Кухня одна, туалет один, душ иногда не работает. Холодильник общий, но я свой держу под замком. Имей в виду.
Людмила кивнула, не слушая. Потянула коробку в комнату. На пороге столкнулась с мужчиной, седоватый, аккуратный, с сумкой через плечо.
— Осторожно, — сказал он, — помочь?
— Не надо, справлюсь.
— Пётр я. Комната через стенку. Если что, стучи.
Людмила ничего не ответила. Закрыла дверь. Комната пахла сыростью и пылью. Окно не открывалось.
Вечером она вышла на кухню. Валя уже кипятила чай.
— Ну как, устроилась?
— Потихоньку.
— С дочерью поругалась, да?
— Нет. Она замуж вышла. Ей квартира нужнее.
— А ты в коммуналку. Добро пожаловать. У нас тут цирк с конями. Петя вот всё приглядывает. Ходит, заглядывает. Вдовой себя почувствуй, и он тут как тут.
Людмила молча размешала чай. На кухню вошёл Пётр.
— Привет. Как обживаешься?
— Тихо.
— Я тут щей сварил. Настоящие, деревенские. Хочешь, занесу тарелку. Не бойся, замуж не предлагаю.
— Не стоит.
— Уговоришь, — усмехнулся он.
Позже он постучал в её дверь. В руках — кастрюлька.
— Просто попробуй. Без обязательств.
— Я не ем вечером.
— Ну, тогда завтра. Я рядом. Кастрюлю оставлю, потом отдашь. Или не отдавай, будет повод снова заглянуть.
Сосед ушёл. Людмила села на табурет у окна. Щи пахли чесноком. Соседи за стенкой спорили о том, кто не вынес мусор. Только собралась прилечь, как стук в дверь.
— Ты опять? — Людмила открыла дверь, не глядя.
Пётр стоял с двумя стаканами чая и пледом, перекинутым через плечо.
— Вечер хороший. Пошли на скамейку. Не бойся, приставать не буду, возраст уже не тот.
Она устало выдохнула.
— Не надо мне этих прогулок. Я не девочка.
— Вот именно, — кивнул он. — С тобой хоть поговорить можно, а не слушать, кто на кого нажаловался в ЖЭК. Мне и самому тишины хочется. Ты не думай, я не с пустыми намерениями. Просто человек ты... настоящий. У нас таких мало.
Людмила накинула кофту и вышла, не говоря ни слова.
На скамейке у старой клумбы они сидели молча. Пахло гарью: где-то кто-то топил буржуйку. Дети гремели на горке, ругались между собой. Пётр глянул на Людмилу.
— У меня жена умерла пять лет назад. Врачи проморгали. Три дня и всё. После того — ни с кем. Только работа, да вот теперь ты.
— Ты странный. Я тебе сказала, что не надо уделять мне внимание.
— А я сказал — не сдамся. Ты как огонь. К обогревателю не прижмёшься — обожжёт. А без него холодно.
На следующий день он принёс жареную картошку. Потом починил розетку. Подложил коврик под дверь, «чтобы не дуло». Людмила фыркала, но не выгоняла.
— Упрямая ты, — сказал он как-то вечером. — А я тоже. Подумаешь, коммуналка. Мне и тут жить интересно стало.
Она поставила чайник.
— Не обольщайся. Я всё равно одна.
— А я рядом. Хоть стенка и тонкая, но вдруг пригожусь. Чай пить, шкаф передвинуть или просто поболтать.
Людмила пожала плечами.
— Чай закипает.
— Вот и отлично, — Пётр потер руки. — Я уже как прописался у тебя без очереди.
Позже, когда Валя на кухне закатывала глаза, шепча соседке:
— Видела? Опять он у неё. Крутит роман, не стесняется!
Людмила прошла мимо, не оборачиваясь. В руке держала две кружки. За ней шел Пётр с куском пирога. Они долго не засиделись на кухне, ловя косые взгляды соседок. Петя не захотел возвращаться в свою комнату. Они сели на диван и стали мило беседовать.
Вдруг дверь затряслась от стука.
— Мам! Открывай! —раздался резкий голос дочери..
Пётр встал и подошел к окну. Людмила медленно поднялась, чуть прихрамывая, подошла, открыла.
Анна стояла в пальто, волосы растрёпаны, глаза, как стекло. За спиной нет ни сумки, ни пакета, только сжаты кулаки, будто приготовилась к бою на ринге.
— Ну здравствуй, — бросила, влетая внутрь, — а у тебя тут весело.
— Анна...
— Не надо. Я всё вижу. Мужики, чай, пироги. Мать устроилась! Не скучает, нет?
Пётр молча отступил к стене.
— Это не твоё дело, — тихо сказала Людмила. — Я теперь живу как могу.
— Живёшь? А я? А я, мамочка, тоже хотела бы жить! Знаешь, как Лёша со мной разговаривает? Как с пустым местом. Денег не даёт, унижает. Ты даже не спрашиваешь, как я!
— А ты спрашивала, как мне в этой комнате?
— Не переводи с больной головы на здоровую! — Анна перехватила дыхание. — Ты вообще думаешь о ком-то, кроме себя? Вон он у тебя, ухажёр! Чай пьёт, видите ли! А мне на еду не хватает!
Пётр хотел что-то сказать, но Людмила подняла руку.
— Не надо. Я сама.
Анна металась по комнате.
— Ты обязана помогать! Я твоя дочь! Ты мне всё должна! Поняла? А ты тут сидишь, улыбаешься. Какой стыд!
— Я тебе квартиру отдала.
— И что? Тебе жалко помочь деньгами? У тебя пенсия! Ты живёшь, а я выживаю! Да я вообще жалею, что к тебе пришла!
Людмила подошла к двери, открыла.
— Иди.
— Что?
— Иди домой. У тебя муж, семья. Я не банкомат.
Анна застыла в ступоре.
— Ты пожалеешь. Запомни: ты мне больше не мать.
— Значит, и ты мне не дочь, — тихо сказала Людмила.
Дверь хлопнула. В коридоре закричала Валя:
— Всё слышала! Сама бы такую выгнала!
Пётр подошёл, закрыл дверь.
— Не дрожи. Всё правильно. Я с тобой.
Людмила взяла тряпку и начала вытирать молча стол.
Время не стоит на месте. Людмила понимает свою вину, и уже не будет подстраиваться под дочь-эгоистку. Она открыла свое сердце Петру, он оказался душевным человеком и стала жить своей жизнью, у нее снова появились подруги, друзья, они с Петром раз в месяц позволяли себе поездку —тур выходного дня, кино и театр тоже часто открывал перед ними двери. И только сейчас женщина поняла, что могла бы так жить и раньше, если бы не оглядывалась на дочь, не боялась ее осуждения…
— В семь уходит автобус, поторопись, — сказал Пётр, поправляя рюкзак у двери.
Людмила вытерла руки о полотенце, бросила взгляд на билеты, торчащие из сумки.
— В Ярославль, значит. На этот раз не на картошку, а в театр. Впервые за сорок лет.
Пётр усмехнулся.
— И экскурсия по монастырю, между прочим. Пора и душой отдохнуть.
За окнами стояла золотая осень. В прихожей пахло легкими духами с ландышем. Людмила надела новый плащ. Ей шёл серый цвет. Пётр одобрительно кивнул.
— Красавица.
— Перестань, — смущённо усмехнулась она.
— А ты посмотри на себя. Другая стала.
Внизу уже ждали две соседки из дома: Рая и Тамара. Людмила познакомилась с ними недавно, когда пошла в клуб «Золотой возраст». Теперь они вместе ходили на танцы, кружок лепки и иногда просто пили чай на кухне.
— Люда, ты чего как девчонка? Вся светишься, — шептала Рая в автобусе.
— А что? Пора и посветиться, — подмигнула Людмила.
Вечерами они с Петром ходили в кино. Иногда выбирали комедии, иногда — старое советское кино, от которого хотелось смеяться и плакать. Людмила купила карту театрала и теперь водила Петра на спектакли. Он ворчал:
— Мужики туда не ходят. —Но шёл.
— А потом, — говорил он, выходя на улицу с программкой, — оказывается, жизнь — это не только работа, болячки и коммуналка.
Однажды на остановке Люда увидела Анну. Дочь шла с ребёнком, тяжёлая сумка, уставшее лицо. Прошли рядом. Людмила кивнула. Анна не ответила. Пётр сжал Людину руку.
— Всё правильно. Не ты одна виновата.
Людмила кивнула.
— Я теперь не оглядываюсь, а живу.
Они сели в автобус. Сегодня «тур выходного дня»: Суздаль, медовуха, музей деревянного зодчества. Людмила смеялась вместе с Петром, а в голове у неё тихо крутились слова:
«Если бы я знала раньше… Но пусть хоть сейчас. Я живу. А раньше — терпела».
И это была правда.