Стекло разлетелось на тысячи бриллиантов. Я помню это последнее мгновение перед ударом: мигающий зелёный свет, тень пешехода, резкий поворот руля влево. Потом — вакуум. Тишина, густая и тягучая, как сироп.
Очнулся от запаха антисептика. Голова гудела, будто в ней поселился рой пчёл. На потолке мерцала треснутая лампа, за дверью слышались шаги.
— Дмитрий Сергеевич? — Медсестра поправляла капельницу, не глядя мне в лицо. — Вас уже можно навестить.
Я ожидал маму, коллегу, даже соседа Петровича. Но за порогом стояла она — в помятом тренчкотe, с растрёпанными волосами цвета жжёной карамели. Время сжалось в точку.
— Привет, — Алина села на стул у койки, положив на колени сумку с аптечным логотипом. — Твой телефон разбился, но экстренный вызов сработал.
Голос всё тот же — спокойный, с лёгкой хрипотцой. Как тогда, в нашу последнюю ночь, когда она сказала «хватит» и ушла, хлопнув дверью подъезда.
— Зачем приехала? — спросил я, чувствуя, как бинты на груди превращаются в панцирь.
— Ты пять лет не менял ничего. — Она достала из сумки мой телефон. Экран паутиной трещин, но я сразу узнал обои — фото её спины в закатных лучах Сочи. Снято за месяц до расставания.
Ночь ползла, как улитка. Медсёстры гасили свет в коридоре, оставив нас в сизом мерцании мониторов. Мы говорили о ерунде: о новом законе про парковки, о подорожавшем кофе, о её работе в ветеринарной клинике. Словно два актёра, отчаянно игнорирующих сюжет пьесы.
— Помнишь, как ты вписал меня в экстренные контакты? — вдруг спросила Алина. — Сказал: «Если умру, хочу, чтобы ты первая узнала».
Я закусил губу. Тот вечер всплыл ярко: мы пили вино на кухне её старой однушки, а за окном лил ноябрьский дождь. Она смеялась, тыкая пальцем в мой телефон: «Это вместо обручального кольца?»
— Ты так и не ответил, почему не удалил, — она играла с липкой лентой от капельницы, наматывая её на палец.
— Не приходило в голову.
Ложь. Я специально оставил — крохотный шанс, маячок. Каждый раз, нажимая «сохранить» в новых медкартах, представлял, как однажды она примчится, как тогда, когда у меня был тот дурацкий приступ аппендицита.
— А ты? — спросил я, глядя на её правую руку. Ни кольца, ни следов от него. — Никто не...
— Был. Два года. Расстались, когда узнал про экстренный вызов в моём телефоне. — Она усмехнулась, доставая из сумки термос. Запахло мятным чаем, её фирменным. — Сказал, не хочет быть «планом Б» в чужой драме.
Тишина повисла тяжело, как невыключенный утюг. Где-то за стеной заскулил пациент, напоминая о хрупкости этого кокона из больничных штор.
— Почему всё закончилось? — вырвалось у меня неожиданно. Вопрос, который годами горел в горле кислотным рефлюксом.
Алина медленно налила чай в крышку термоса.
— Ты выбрал карьеру. Каждый раз. Помнишь, как сорвал нашу поездку в Карелию из-за внезапного совещания? Я три дня собирала рюкзак, искала маршруты...
— Это было важно для проекта!
— А я? — Она поставила чай так резко, что он расплескался. — Я была твоим «на потом». После дедлайнов, корпоративов, этих чёртовых Zoom-совещаний. Ты даже...
Она вдруг замолчала, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Потом потянулась за сумочкой — старый жест, когда хотела закурить.
— Даже в день, когда у меня умер Барсик, ты ушёл на ужин с инвесторами. Говорил: «Ты же взрослая, справишься».
Удар ниже пояса. Я вспомнил её искажённое лицо в дверном проёме, свой галстук, который она рванула в ярости.
— Почему не сказала, что это...
— Говорила. Ты не слышал. — Она встала, подошла к окну. За стеклом плыл туман, растворяя очертания ночного города. — Мы как эти ваши IT-проекты: пока баги не начнут всё ронять, ты не чинишь.
К утру мы допили чай. Она рассказала про приюта для бездомных собак, я — про выгорание и антидепрессанты. Когда медсёстры зашевелились в коридоре, Алина вдруг обняла меня — быстро, как закрываешь случайно открытую вкладку с прошлым.
— Меняй контакты, — прошептала она у двери. — И купи навигатор. Водишь как слепой котёнок.
Её шаги затихли в лифтовом холле. Я взял телефон, зашёл в настройки. Палец завис над кнопкой «удалить». Вместо этого позвонил маме.
— Сынок? Что случилось? — её голос, сонный и испуганный, заставил что-то ёкнуть в грудной клетке.
— Всё хорошо, — сказал я, глядя на первую полоску рассвета за окном. — Просто... решил проверить, как ты.
Когда медсестра принесла завтрак, я попросил ручку. На салфетке с логотипом клиники аккуратно вывел: «Экстренный контакт — Анна Ивановна Соколова (мама)».
Алинина визитка с ветеринарной клиникой «Лапа помощи» лежала в кармане халата. Я перевернул её и написал на обороте: «Прости. И спасибо». Потом разорвал на мелкие кусочки, как билет в никуда.