Да будет так. Садись, вот сюда, ближе к огню, старый костистый стул, помнящий спины людей, чьи имена развеялись пылью по ветру столетий. Послушай же, что шепчет мне, старому дураку, эта черная бездна на клочке холста, и почему она, эта бездна, важнее многих кричащих полотен, где каждый мазок силится рассказать историю, вымученную, избитую, понятную до тошноты.
Малевич, говоришь? Казимир Северинович. Да, помню. Или не помню? Помню лишь отголоски той эпохи, ее грохот, ее безумие, докатившееся и до моих тихих болот, исказившее даже плеск воды и шелест камышей. Он был одним из тех, кто пытался ухватить за хвост несущийся в тартарары мир, расчленить его, собрать заново, но не так, как было, а как должно быть, или как чувствовалось в те проклятые годы.
Он метался, как пойманная в сачок бабочка – импрессионизм, символизм, неопримитивизм, кубизм, футуризм… Каждая остановка – лишь передышка перед новым броском, новой попыткой сбросить с себя вековую пыль, вековую ложь предметного мира, что душил его, как старый воротник. Он видел, чувствовал – мир меняется, старые формы трещат по швам, и искусство, это несчастное, вечно отстающее искусство, должно либо сдохнуть, либо переродиться.
И вот оно, его супрематизм. Славное словечко, пафосное. "Превосходство чистого художественного чувства". О, он любил слова, Казимир, любил облекать свои прозрения в звонкие, порой бессмысленные, порой пророческие фразы. Супрематизм… это был крик души, отчаянная попытка найти убежище от хаоса в геометрии, в чистых, не запятнанных грязью реальности формах. Квадрат, круг, треугольник – вот новый алфавит. Цвет – вот новая речь. Освободиться от предмета! От этого проклятого, осязаемого, воняющего и кровоточащего предмета! Уйти в беспредметность, в чистое ощущение, в пустоту, где нет боли, нет грязи, нет… людей.
И тогда появился Он. Не картина. Не объект. Событие. "Черный супрематический квадрат". Помню, как его выставили. Не просто так, на стене, среди прочих. Нет. В "красном углу", там, где висели иконы. Там, где люди крестились, глядя на лики святых. Малевич поставил Свой Лик. Черный. Пустой. Вызов? Богохульство? Или… новая вера? Новая икона для мира, потерявшего старых богов? Он сам, должно быть, не знал до конца, или знал слишком много, чтобы сказать одним словом. Это был жест. Удар под дых всему, что было до него. Вот, мол, вам. Смотрите. Это – новое. Или, может быть, это – конец?
Он говорил о "нуле форм", о точке отсчета, из которой родится новое искусство. Говорил о чистом чувстве, о бездне белого поля, окружающей эту черную тишину. Говорил о новой живописной реальности, не связанной с нашей, грешной землей. И все это, да, все это правда. Его правда. Правда художника, который, как пророк в пустыне, видел то, чего не видели другие, и пытался докричаться, объяснить, втиснуть свое видение в слова, в манифесты, в эти самые квадраты.
Но послушай же, старик, что скажу я тебе, повидавший не только краски на холсте, но и кровь на снегу, и пепел на месте городов, и пустоту в глазах оставшихся в живых. Его слова важны. Его концепция стройна, как колонны храма, построенного в идеальном, беспредметном мире. НО. Есть одно огромное, кровоточащее "но".
Эта картина… ее успех, ее пронзительность, то, что она стала символом, иконой, проклятием и благословением одновременно… Это не только в Малевиче. Не только в его гении, его прозрении, его супрематизме. Это в 1915 годе.
Да, в том самом году. Году, когда мир сорвался с цепи. Когда Первая мировая война жрала людей миллионами, перемалывая их в грязи окопов, в огне артиллерии, в смраде газовых атак. Империи, казавшиеся вечными, трещали по швам, истекая кровью. Старые устои, старые ценности, старые боги – все рушилось с оглушительным грохотом. Мир, такой знакомый, такой уютный в своей предметности, в своих правилах, в своих церквях и дворцах, вдруг обернулся одним сплошным, бескрайним, непроницаемым Черным Квадратом.
Не было больше ясности. Была только черная, липкая, удушающая неизвестность. Не было больше смысла в красоте пейзажей, когда эти пейзажи были изрыты воронками и усеяны трупами. Не было смысла в изображении человека, когда человек превратился в пушечное мясо, в цифру в сводке потерь, в тлеющий окурок истории.
И вот, в этот самый момент, когда душа человечества сжалась в комок ужаса и безысходности, когда мир ощущался как черный квадрат – внезапно появляется эта картина. Не изображающая войну. Не оплакивающая жертв. Нет. Просто… Черный Квадрат.
И вот тут, мой дорогой, и начинается та самая философия, которую не втиснешь ни в один манифест. Художник создает. Он вкладывает смысл, душу, боль, прозрение. Но как только его творение покидает мастерскую, как только оно оказывается перед глазами других людей, оно перестает принадлежать только ему. Оно становится частью коллективного дыхания человечества. И каждый, кто смотрит на него, привносит свой собственный опыт, свою боль, свою эпоху, свою правду.
Малевич говорил, что это "нуль форм". Но для человека 1915 года, для солдата, вернувшегося с фронта, для матери, получившей похоронку, для интеллигента, видящего гибель цивилизации – это был не "нуль форм". Это была квинтэссенция формы их реальности. Это было визуальное воплощение того самого черного ужаса, который они носили в себе. Это было зеркало их души, почерневшей от горя и страха.
Картина зашептала. И шепот этот был не о супрематизме, не о чистом чувстве, как понимал его автор. Он был о войне. О смерти. О конце света. О том, как весь многообразный, цветной, предметный мир может в одночасье схлопнуться в одну единственную, непроницаемую, черную точку.
И этот шепот продолжается. В годы революций и гражданских войн, когда брат шел на брата, и будущее было чернее ночи. В годы репрессий, когда люди исчезали в черных воронках истории. В годы Второй мировой, когда масштабы ужаса превзошли все мыслимое. В годы холодной войны, когда над миром висела черная тень ядерной угрозы. В годы, когда мы видим несправедливость, жестокость, бессмысленность страданий.
Каждый раз, глядя на этот Черный Квадрат, человечество видит в нем что-то свое. Кто-то – конец. Кто-то – начало. Кто-то – пустоту. Кто-то – потенциал. Но очень часто, слишком часто, в нем видят отражение той самой черной, тяжелой, непонятной реальности, что давит извне или изнутри.
Именно поэтому он так важен. Не потому, что Малевич сказал о нем великие слова (хотя и поэтому тоже). А потому, что он появился тогда, когда мир был готов увидеть себя в этом квадрате. Когда душа мира была черна и кровоточила. И с тех пор он остается символом. Символом не только художественной революции, но и символом человеческого опыта перед лицом хаоса, разрушения, небытия.
Так что, мой юный друг, не слушай только слова художника. Слушай шепот картины. А шепчет она голосами миллионов, живших и умиравших в тени этого черного квадрата, который они сами, своей жизнью и своей смертью, и нарисовали на холсте истории. Малевич лишь первым осмелился выставить его в "красный угол". А смысл… смысл ему дало само время. И мы. Те, кто смотрит. И видит. И чувствует. Черное. И белое. И бездну между ними.