Соловьи... Соловьи... Соловьиная сейчас пора.
За что и люблю май. За солнышко, ландыши и соловьёв.
(Где «соловьёв» – это родительный падеж множественного числа птичьего имени. А не фамилия известного радио- и телеведущего)
Сегодня опять покою не давал соловей за окном. И тут мне припомнилось... Припомнился и такой же соловей. И такой же, но давно минувший май.
И... Впрочем, вам сюда:
Жил я какое-то время в Богословском переулке. Это такой уличный закуточек в самом центре Москвы, в котором и десяток домов не наберётся. Рядом – Бульварное кольцо, Пушкинская площадь и сквер, метро Пушкинская и знаменитый московский памятник – угадайте кому? Ну ему же, нашему всё, Александру свет Сергеевичу. Ресторан «ПушкинЪ» (не, ну а как ещё?), Елисеевский магазин – сплошь злачные места в паре сотен метров от дома.
Я выходил из подъезда и упирался носом в храм аж XVIвека и в Драмтеатр (Внимание! Сейчас неожиданно!) им. Пушкина. Вот правой ноздрёй в храм, в котором Герцена крестили, а левой ноздрёй в очень знаменитый театр.
Где начинал играть Высоцкий и заканчивала играть Раневская. Где так же служил актёр Панин. Но не тот Алексей, который пьянь, сбежавшая неведомо куда, справедливо признанная экстремистом, и отметившаяся психушкой и дебошами различной степени мерзости.
А нормальный такой Панин, который Андрей, который очень достойным был актёром и человеком. Который, умер уже, к сожалению, не исключаю, что от позора быть однофамильцем Панина Алексея.
Там же служили Носик, Бурков, Борисов, Пороховщиков и всем известный Роман Филиппов. Что? Не вспоминается никак Роман Филиппов? Ну тогда его великую, в народ ушедшую фразу напомню:
– Ну, будете у нас на Колыме...
Короче, Богословский переулок – самый Москвы центр, со всем вытекающим. Например, безумными ценами на всё, начиная с квадратного метра до чашки кофе. Как следствие – всё застроено, заасфальтировано, всё в брусчатке, в камерах, в понтах и пафосе.
На всём пути от метро Пушкинская до моего дома было всего одно живое деревце. Какой-то невнятной породы, грустное и жиденькое, чужое в каменных зарослях, дай Бог, если метров трёх высоты.
И это неприглядное , одинокое деревце облюбовал себе соловей. Трудно подобрать более неподходящую сцену, а поди ж ты!
И уж как он там заливался, какие он концерты давал, как баламутил москвичей и гостей столицы... Вываливаются люди после спектакля в Драмтеатре, смеются, переговариваются, обсуждают сюжет и игру актёров, а тут – он. Соловей.
И замолкают люди, собираются в кружок вокруг дерева, в котором и не видно-то ничего и никого, но откуда льётся такое! Кто успел отойти подальше вдруг начинает возвращаться с сомнамбулическим видом, как будто под дудочку Гамельнского крысолова.
Рядом стояли и девушка в шикарном платье в пол, то, что называется «на очень парадный выход», специально для свадьб, театров и вручения Госпремий. И дама в халате, тапочках и бигудях, вышедшая из вон того подъезда, послушать поближе. И обтатуированный мажор в обтягушечках, в очень модных и поэтому очень странных принтах. И солидный господин, в классической троечке и с трубкой. Мажор не дымил в свой модный и противный вейп, а классическая трубка давно погасла в руке бульварного джентльмена.
На проходящих и громко говорящих пешеходов шикали всем концертным залом, мол, потише тут, не мешайте петь ему, а слушать нам. Обшиканные прохожие удивлённо замолкали, мол, с чего это вдруг? Потом замедляли шаг, потом останавливались.
Потом присоединялись к слушателям и поклонникам соловья, добавляя собственную разношёрстность в уже донельзя разношёрстную толпу.
В доме рядом с этим чахленьким московским деревцем были открыты все окна, во всех окнах видны были люди. Кто пытался увидеть ночного солиста и внимательно рассматривал крону, если можно было назвать кроной верх этого растения. Иные почему-то глядели куда-то вверх, и тоже пробовали рассмотреть там, вверху что-то невидимое, непонятное, но очень важное.
Проезжающие машины притормаживали, чтобы узнать: а зачем толпа? А чего происходит?
А потом открывали дверь, выходили и слушали. Подъехавшие позже пробовали сигналить, мол, кому тормозим? Проехать дай! Здесь одна полоса, или паркуйся куда хочешь, и вообще – мотай с моей дороги!
Но люди шикали и куда-то показывали многочисленными пальцами, «затормозивший» водитель не обращал никакого внимания на правила дорожного движения и затихающие клаксоны сзади, и стоял, стоял, облокотившись на крышу машины с открытой дверью... Следующий водитель открывал дверь, выходил, и... тоже замирал. Настолько необычен был этот концерт на обычном маршруте. Собиралась небольшая, но молчаливая пробочка, где никто не возмущался, а все смиренно стояли...
Пой! Пой ещё! Прошу тебя, пой!
Как Джафар «Трёхглазый» в фильме «Не бойся, я с тобой»:
– Ах, как он поёт! Он душу из меня вынимает!
Москва. Центр. Молчание людей. Соловей. И его вдохновенная песнь.
Что делал этот странный соловей в центре Москвы? Как его занесло в каменные джунгли неприличной стоимости? Почему его не распугал шум машин и людской гомон? Кому? Кому он пел? Своей никем не увиденной, а, возможно, и несуществующей даме соловьиного сердечка?
Или он пел нам?
Напоминая горожанам и гостям столицы, что на улице май.
Что есть время разбрасывать камни, и есть время петь о любви.
Что пришла пора любить.
Или петь о любви.
Или, замерев, слушать (хотя бы) о том, как может любить другой.
О том, как можно петь ОТ любви.
И как нужно петь О любви.
Если уж Создатель не отмерил тебе ни первого, ни второго, ни третьего.
Но ведь есть же, есть в тебе, Человече, та струнка, которая отзывается, та нотка, которая гармонирует, та душа, которая извлекает из той самой струнки те самые нотки.
Е-е-есть! Я знаю – есть.
Ведь соловей же ничего не создал – он лишь напомнил. Заставил отозваться, только разбудил то, что у тебя внутри.
Так почему же мы не поём? Или почему хотя бы не говорим своим любимым ТАКОЕ и ТАК?
И почему любим так вяло, чахло, в полноги и в треть накала?
Почему мы перестали делать большие и хорошие глупости?
Почему, в конце концов, мы перестали лазить в окна к любимым женщинам?
Многоэтажная московская (и не только) застройка здорово ударила по демографии и романтизму.
Даёшь одноэтажную Россию, так окна доступнее, а женщины ...
А женщины в России – искони выше всяких похвал. Так было, так есть и так будет всегда.
На том стояла земля Русская, стоит и стоять будет!
*** *** ***
На следующий год на том же самом одиноком деревце в майскую соловьиную пору тот же самый соловей давал очередную гастроль. Почему-то я уверен, что это был тот же самый солист. И картина повторилась:
Москва. Центр. Молчание людей. Соловей. И его вдохновенная песнь.
Прилетел ли соловей на третий год будоражить центр Москвы? Не знаю...
Я уехал... Сначала ненадолго в Подмосковье. А потом навсегда в Подрязанье.
А, может, и не навсегда, кто ж знает своё завтра, и сколько продлится «навсегда»?
В моей теперешней деревушке с деревьями получше, а с этажностью – похуже. Выше двух этажей нет ничего построенного – по окнам можно лазить сколько угодно.
И соловей...
Снова нет мне покоя от соловьиной песни.
