Москва в тот год дышала предотъездной лихорадкой. Воздух на вокзалах был густой от запаха пота, дешевого одеколона и надежды — тысячи немцев с Волги, с Урала, из Сибири толпились у касс, держа в потных ладонях заветные бумаги с гербовой печатью. А наш крохотный дом на окраине столицы превратился в перевалочный пункт для всех родственников, знакомых и даже просто "земляков", которые "вот-вот уедут, буквально через недельку".
Первыми приехали тетя Лиза с мужем. Их чемоданы, перевязанные веревками, заняли весь наш узкий коридор.
— Сань, — тетя обняла меня, пахнущая дешевой помадой и поездом, — мы всего на три денька! Пока билеты не оформят.
Муж молча потер переносицу. Свекровь, закусив губу, начала освобождать свою комнату.
Кухня в те дни напоминала вокзальный буфет.
— У вас что, нет нормального масла? — двоюродный брат Вальтер морщился, разглядывая пачку "Крестьянского". — В Германии, говорят, в магазинах двадцать сортов!
— В Германии тебе и жить, — проворчала свекровь, ставя на стол банку соленых огурцов. — А здесь ешь, что дают.
Ночью, когда гости наконец разошлись по углам, мы с мужем стелили одеяло на кухонном полу.
— Сколько их еще будет? — спросил он в темноте.
Я притворилась, что не слышу.
К весне счет перевалил за десяток семей. Дядя Миша с женой возмущались, почему мы не сводили их в Третьяковку. Племянница Ира плакала, что не попала в "Детский мир" на Калининском. А троюродная тетя Марта и вовсе закатила скандал:
— Вы что, не понимаете? Мы УЕЗЖАЕМ! Навсегда! А вы жалеете три рубля на метро до центра!
В тот вечер я впервые вышла на балкон и закурила, хотя не курила со школы.
Особенно запомнились Шмидты — дальние родственники мужа. Они привезли с собой пятилетнюю вреднюшку Катю, которая сразу же:
- Разбила мою любимую вазу (подарок школьной подруги)
- Изрисовала фломастером обои в прихожей
- Устроила истерику, когда я отказалась купить ей куклу в "Детском мире"
— Вы же понимаете, — говорила мне фрау Шмидт, поправляя дорогую брошь, — нам нужно готовиться к новой жизни. А вы тут остаетесь... Могли бы и помочь.
Ее муж тем временем допил нашу последнюю банку кофе "со слоником" и спросил, нет ли у нас коньяка.
Летом приехала семья Губертов — с двумя подростками, бабушкой и котом.
— Мы на вокзале ночевали! — возмущенно говорила фрау Губерт, пока ее муж с сыном выносили наши стулья на балкон — "подышать". — Нас даже в гостиницу не пустили!
Свекровь молча положила перед ними последнюю буханку хлеба.
— Ой, а у вас нет колбасы? — вздохнула бабушка. — У меня давление...
Ночью я слышала, как муж бьет кулаком по стене в кладовке, где мы теперь спали.
Последней была тетя Грета — мамина подруга детства. Она привезла мне в подарок засохший кактус и тут же попросила свозить ее в аэропорт Шереметьево — "посмотреть, как все устроено".
— Сань, — говорила она, открывая нашу последнюю банку тушенки, — ты же умная девочка. Почему не едешь?
Я смотрела, как ее толстые пальцы оставляют жирные пятна на нашей скатерти, и вдруг поняла:
— Я не хочу.
Она фыркнула, как будто я сказала что-то глупое.
Когда последний чемодан наконец исчез за дверью, мы со свекровью молча мыли полы. В углу валялась забытая кем-то ношеная рубашка, на столе — обрывок письма на немецком.
— Хоть чаю нормально попьем, — сказала свекровь и вдруг заплакала.
Я обняла ее — эту маленькую женщину, которая целый год молча отдавала свою постель чужим людям.
Сейчас, спустя тридцать лет, я иногда получаю письма. Фотографии шикарных домов, счастливые лица у новогодних елок. Никто не пишет: "Приезжай в гости". Никто не вспоминает, как мы спали на полу, чтобы у них была постель.
И хорошо. Потому что мой дом — здесь. Где нет чемоданов в коридоре. Где мои внуки рисуют на обоях, и никто не кричит, что "это же не Германия".
Где я наконец-то могу пить свой чай, не деля его с теми, кто уже забыл мое имя.
P.S. В прошлом году пришло письмо от тети Лизы. Она спрашивала, не хочу ли я получить "наследство" — старый альбом с фотографиями. Я не ответила. Пусть этот альбом хранится там, где хранится их благодарность — в прекрасной, далекой Германии.
