Когда ты решаешь, что в прошлом уже ничего не осталось, что ты его отжал все, все вспомнил и добела выскоблил, вместе с его крышами, вокзалами, сосисками в тесте и застывшими лужами на асфальте, внезапно вспыхивают ярко-зеленым светом окна спортзала во второй школе, той, что возле шоссе, останавливается машина, хлопает багажник, через дырявую сетку школьного забора просеивается июньское солнце, из прозрачности появляется городской хулиган и говорит тебе, стой, иди сюда. Два противоречащих друг другу императива, сами по себе уже внушающие страх, соединенные во всевластный оксюморон, который немедленно повергает любого в состояние паралича воли. Сюда иди, говорит он, жуя. Иди сюда. Иди сюда, сюда иди. Че, говоришь ты. Сюда иди, говорит он очень высоким голосом, почти фальцетом, что делает его парадоксально гораздо более угрожающим, чем если бы голос был обычным, или, наоборот, хриплым и брутальным, как у мужиков. Иди сюда, говорит он, и от этого голоса становится холодно внутри. Иди сюда