ГЛАВА 30
За окном весело переговаривались воробьи, рассевшись
на раскидистых ветках тополя. Зимние холода уже совсем отступили, и на тёплом апрельском солнышке деревья начали покрываться зелёными почками. Земля уже совсем просохла. Лишь кое-где виднелись небольшие лужицы, в которых чистили свои пёрышки игривые птички. Военный госпиталь, расположенный в центре Москвы, постепенно переходил на летний режим работы. Выздоравливающие стали всё чаще выходить на улицу, подвялиться на солнышке, да поиграть в домино или шахматы. Вновь пропротезированные пациенты, собравшись на специально оборудованной площадке, учились ходить по-новому. Под чутким руководством ведущих хирургов, бойцы с ампутированными конечностями постигали нелёгкую науку жизни на протезах.
— Сестрёнка, подсоби мне малость.
— Сейчас, сейчас, минутку, не торопись.
В палату вошёл доктор, держа перед собой раскрытую папку.
— Так, что тут у нас? — произнёс он задумчиво, что-то помечая карандашом в тетрадке.
— Да вот, уже ходить хочет, — показала девушка взглядом, на сидящего в кровати больного.
— Ну, давай глянем, что тут у нас.
Доктор подошёл к пациенту, и присел перед ним на корточки. Тот сидел на краю кровати, придерживая руками культю.
— Ну что я могу сказать, Андрей Семёнович, — пощупав её,
заключил хирург, — в принципе, швы уже зажили, никаких
осложнений нет, вы вполне можете приступать к занятиям.
— Да скорей бы уже, товарищ военврач, силов уже нету лежать.
— Лерочка, будьте добры, подайте, пожалуйста, товарищу Бандурину его протез.
— Да конечно, он тут. — Медсестра вынула из-за тумбочки
нечто, похожее на ногу пирата.
— Так, давайте аккуратненько одевайте.
Девушка умелым движением расстегнула кожаные крепления, и закрепила протез на культе.
— Вставайте потихоньку, товарищ Бандурин. — Она подала
ему два костыля.
Андрей, опираясь на них, кряхтя, поднялся, и встал на здоровую ногу.
— Ну, всё солдат, мы сделали, что могли, теперь всё будет зависеть только от тебя. Чем быстрее научишься ходить на протезе, тем быстрее отправишься домой.
— Я быстро научусь, товарищ военврач.
— Да я и не сомневаюсь. Лерочка, помогите ему.
Девушка обхватила его за талию.
— Давайте, наступайте потихоньку на протез, — прошептала она.
Андрей медленно перенёс вес со здоровой ноги и нагрузил
ампутированную. Боль пронзила всё тело, но он не подал виду, лишь посильней стиснул зубы.
— Ну как?
— Нормально, — ответил он, превозмогая боль.
— Хорошо, давайте тогда ещё шажочек.
Тот сделал ещё шаг, за тем ещё, и прислонил костыли к стенке.
— Лерочка, помоги мне выйти на улицу. Чуть-чуть подстрахуй.
— На улицу рано ещё, Андрей Семёнович, надо по помещению сначала.
— Мне не рано, я на улицу хочу, воздуха глотнуть.
— Ну, хорошо, как знаете, пойдёмте, — согласилась девушка.
Придерживая его сзади за талию, она пошла за ним, переступая мелкими шажочками. Андрей, терпя боль, преодолевал метр за метром. Мысль о том, что скоро он окажется дома, придавала ему сил. Вскоре они добрались до крыльца. Вдохнув
полной грудью свежий, весенний воздух, он уселся на ступеньку.
— Давай передохнём малость.
Лера присела рядом.
— Весна-то какая, а?
— Да, — подтвердила девушка, — хорошая весна, солнышко такое доброе.
— А дома уже речка открылась, скоро посевную казаки зачнуть. Лошадей ужо на выпаса погнали, травка зелёная соком берётся. Скоро молочко майское пойдёть, жирное — жирное, как масло.
— А вы откуда родом? — поинтересовалась сестричка, представив описанную картинку.
— Я из Сибири, — как бы смакуя, ответил он.
— А я из Семиречья, у нас дома уже давно тепло. И я, между прочим, тоже казачка, — с каким-то кокетством подчеркнула Лера своё происхождение.
— Да ты что? Так ты сестрёнка мне родная, стало быть. А я чувствую, душа родственная, сразу-то и не понял что к чему, а оно, вона как значится.
— Да, вот так. Тут, кстати, ещё один казак лежит, тоже из Сибири, надо вас познакомить.
— Конечно надо. Обязательно познакомь.
— А кстати, вон он, на лавочке сидит. — Она махнула рукой в сторону. — Он часто там сидит. Пойдёмте к нему.
— Пойдём, сестрёнка, пойдём, родная.
Андрей медленно поднялся, и они потихоньку поковыляли.
— А ты как в Москве-то очутилась, из Семиречья? — поинтересовался он, чтобы отвлечься от боли в ноге, которая пронзала его при каждом шаге.
— Та я до войны учиться сюда приехала, на медицинский, хирургом хотела стать. Один курс успела закончить, а тут война.
Нас всех студентов сразу по госпиталям распределили. Ой, что
тут было в сорок первом, когда немец к Москве подошёл. Мы
сутками работали. Раненые нескончаемым потоком поступали.
Жуть была. Сейчас как-то поменьше стало.
Девушка, рассказывая свои воспоминания, изменилась в го-
лосе. Андрей почувствовал, что ей это доставляет боль, и сменил
тему.
— А ты замужем? — ошарашил он её неожиданным вопросом.
— Н-нет, — запнулась она от растерянности. — Пока нет.
— А жених?
— И жениха пока нет. Некогда мне, всё работаю.
— О, сестрёнка, так тебе надо жениха срочно сыскать, —
улыбнулся Бандурин.
— Да ну вас, Андрей Семёнович, мне тут с периодичной постоянностью хотят жениха сыскать. Сейчас вон, на почве весеннего обострения, опять сватовство начнётся. — Девушка весело засмеялась.
— Ну, а что ты теряешься? Смотри, сколь гарных хлопцев вокруг.
— Да мне много без надобности, мне один нужон. Один раз и на всю жизнь, до самой гробовой доски.
— А, вот это ты верно гутаришь, сестрёнка. Это верно. Надоть один раз и на всю жизню.
— Я уж как-нибудь до дому потерплю. Вот война закончится, я доучусь, вернусь в своё родное Семиречье, поближе к маменьке и батьке, и сыщу себе гарного казака. И нарожаю ему кучук азачат.
— Ай, любо гутаришь ты, сестрёнка, ай любо. Прям как елеем по сердцу.
За разговором они добрались до намеченной цели. На лавочке сидел парень в больничной пижаме, и читал книгу.
— Вот, знакомьтесь, — представила его Лера, — Ваня Беляев.
Тоже из сибирских казаков. А это Андрей Семёнович Бандурин.
Парень захлопнул книгу и отложил её, пристально уставившись на подошедшего.
— Андрей Семёнович, — проговорил он сквозь спазм, сковавший горло, — ты?
Бандурин смотрел на него, не веря своим глазам.
— Ванька? — прошептал он еле слышно. — Ванька Беляев?
Они смотрели друг на друга, не отрывая взгляда. Лера в недоумении хлопала глазами, глядя на них.
— Вы что, знакомы?
— Да это же мой одностаничник. Ванька Беляев, друзяк маво племянника Сеньки.
Андрей уселся рядом с ним на лавочку.
— Живой? Да как же это? На тебя же похоронка пришла ещё в сорок первом. Мы ж тебя схоронили и отпели давно. Настасья все слёзы выплакала по вас с Митькой. Да как же это? Живой.
У Ваньки на глазах выступили слёзы, и он, стесняясь своей
слабости, смахнул их коротким движением руки. Бандурин пододвинулся к нему ближе, и обнял его.
— Живой, дружище, — не переставал он повторять, — живой.
Лера стояла рядом, и с растерянностью наблюдала за происходящим. По её щекам катились слёзы.
— Ну как ты, рассказывай? — немного успокоившись, спросил Андрей. — Почему так долго не сообщаешь сестре, где ты, и что с тобой?
— Ваня, так у тебя сестра есть? — удивилась девушка, вытирая ладошками слёзы.
Бандурин глянул на неё.
— Конечно, есть. И сестра есть, и племянников семеро по лавкам. А ты что, никому не рассказывал?
Ванька сидел, уперевшись руками в лавочку, с опущенной головой.
— Видишь, какое дело, брат, — начал он, немного помолчав, — ног у меня нету.
Андрей удивлённо глянул на его ноги, одетые в казённую пижаму.
— В смысле?
— Парализованный я. В сорок первом, под Москвой, поранили меня. Пуля немецкая позвоночник задела, и всё. До сюда всё работает, как часы, — он провёл рукой ниже пояса, — даже детей делать могу. А дальше мёртвое всё. — Он глянул на девушку. — Прости Лер, за такие подробности.
— Та ничего, гутарьте.
— Меня тогда девчушка — медсестра вытащила, на третий день. Там всех, кто на переднем крае был, всех списали в безвозвратные. Бои лютые были. Мало кто выжил. Похоронная команда, когда закапывать начала, девчушка эта увидала, что у меня глаз дёрнулся. Так я здесь и оказался. Это потом мне сказали, что сестре похоронку отправили. Я сначала было хотел написать, что живой, мол, так и так, а потом передумал. На кой я ей такой нужен? У неё и так забот хватает, тут я ещё, со своим параличом, к ней на шею залезу. Нет. Пусть уж лучше всё остаётся, как есть. Пусть думает, что братья погибли геройски, чем за мной утки выносить будет. Митька, братец мой меньший, вон уже давно к праотцам отправился, а мне Господь дал вот такое испытание. — Он ударил себя по обездвиженным ногам.
— Во дурак, во дурак. Ты в своём уме, Ваньша? Ты ж казак. Что батька твой, полковник Беляев скажет, глядя на тебя с небес? Да ты знаешь, как Настасья обрадуется, что ты живой? Ну, ты даёшь.
Андрей задрал штанину, обнажив ампутированную ногу.
— Вот, гляди.
Ниже колена, к культе, был прикреплен протез. Он расстегнул крепления и снял его.
— Вот это называется нет ноги. И она уже не вырастет. Так и буду до конца века своего, на палке прыгать. А вот у тебя ноги целы. Целы, понимаешь? Ничего страшного, что не работают. Сибирь у нас, как ты знаешь, богата на природные лекарства. Домой приедешь, пчёлок на спинку посажаешь, в баньке с крапивкой попаришься, травок наших целебных попьёшь, жира медвежьего да барсучьего. Вот тебе и всё. Вот и заработают твои ноженьки. Но даже ежели и нет, знать Господу так угодно. Руки целы, с голоду не пропадёшь. Тем более гутаришь, що дятёв делать могёшь. Это-то дело вообще самое целебное. — Андрей засмеялся и хлопнул его по плечу.
— Правильно Андрей Семёнович гутарит, — с уверенностью
подтвердила Лера, — и доктор говорит, что шанс на выздоровление есть. Небольшой, но всё-таки есть. А ты меня обманул, Ваня, сказал, что у тебя родных никого нет, и идти тебе некуда. А тебя, оказывается, сестра ждёт.
Девушка, шмыгая, продолжала вытирать катящиеся по щекам слёзы. Сзади подошёл парень на костылях, и протянул ей цветочек.
— Кто обидел нашу девочку?
— Спасибо, Коля. Да никто меня не обижал, это я от радости плачу.
— Середенко, ты как всегда в своём репертуаре, — улыбнулся Ванька, — к Лерочке без цветочка не подходишь.
— Ну, так, а то ж. Вы тут девочку нашу до слёз доводите, кому-то же надо успокаивать её.
— Заботливые вы мои. — Лера мило улыбнулась, и все засмеялись.
Через два месяца Андрей уже уверенно бегал на своей деревянной ноге. Как инвалиды войны, получив возможность бесплатного проезда, они с Иваном отправились домой, поездом Москва — Омск. Омский военкомат организовал для них машину, и фронтовиков доставили прямо к дому.
Уже начинало темнеть, когда они въехали в станицу. Выгрузив коляску, двое сопровождающих офицеров помогли усадить в неё Ваньку. В новенькой, хрустящей гимнастёрке, на которой
красовались его боевые награды, он выглядел, как на картинке.
Андрей тоже был при параде, в накрахмаленной форме. Он
практически не хромал. Закреплённый на протезе сапог было не отличить от живой ноги. Сопровождающие офицеры отдали
им честь, и сев в машину, уехали.
Ванька сидел в инвалидной коляске перед родной калиткой.
Его одолевали противоречивые мысли. С одной стороны, он
ужасно хотел домой, хотел обнять и расцеловать сестру. А с другой, ему было страшно. Страшно от того, что он не понимал, как теперь ему жить, и что делать.
Растревоженная движениями за калиткой собака рвалась с цепи, надрываясь хриплым лаем.
— Ну что, пойдём? — спросил Андрей.
— Погоди маненько.
В доме скрипнула дверь.
— Палкан, а ну успокойся, чаво глодку дярёшь? — послышался девичий голос.
— Кто это? — спросил Ванька, глянув на Андрея.
— Так то Маша, поди. Она ж у Настасьи, на постое живёт.
У Беляева по спине прошёл холодок и ударил в виски.
«Маша?», — пронеслась мысль. — «Неужели это та Маша, которая
написала мне на фронт письмо?»
— Кто там? — крикнула девушка, видя, что собака рвётся
в сторону калитки.
— Это я Маш, Андрей Бандурин. Отопри калитку. С фронту я.
— Ой, Андрей Семёнович, — взвизгнула она от радости, —
погодь, я зараз, толь обувку на ноги накину.
Маша вбежала в хату, и второпях стала натягивать сапоги,
стоящие рядом. В сени вышла Настя, вытирая руки о фартук.
— Ну, что там? — спросила она, увидев светящееся лицо девушки.
— Андрей Семёнович с фронту пришёл, за калиткой стоит.
Я ж её с вечера на засов затворила. Открыть не может, наверное.
— Андрюшка, — вырвалось из Настиной груди, и она кинулась босяком на улицу.
Семеня по деревянной тропинке, Настя подбежала к калитке, и, открыв её, прижалась к Андрею.
— Что с Матвеем? — простонала она, не в силах сдерживать
волнения.
— Всё хорошо, Настенька, всё хорошо. Жив — здоров твой
муж, воюет. Привет тебе передаёт, и просил поцеловать тебя от него. — Он улыбнулся и чмокнул её в мокрую от слёз щёку.
— Слава Господу, у меня ажно сердце оборвалось.
— Всё хорошо, дорогая, всё хорошо. Слава Богу, все живы.
Все живы, — повторял Андрей, поглаживая её по голове.
Боковым зрением Настя ощутила чьё-то присутствие.
Не разобрав сразу, она немного отстранилась от его груди, и глянула за спину. В свете вечернего полумрака, её взору
предстало улыбающееся лицо брата, которого она похоронила
полтора года назад. Закричав нечеловеческим криком, сестра
бросилась к нему. Упав перед ним на колени, Настя начала
ощупывать его руками, не веря своим глазам.
— Ванька, братик родненький мой, — шептала она, заходясь
в истерике, — живой, живой. — Она продолжала трогать его, всхлипывая и шмыгая носом, до конца не понимая, что происходит. В калитке застыла Маша. Глядя на Настю, её глаза тоже налились слезами.
Беляев сидел в коляске, с трудом сдерживаясь, чтобы не зарыдать с сестрой на пару. Он успокаивающе гладил её по голове, которой она прижималась к его обездвиженным ногам.
— Ну, полно тебе, сестрёнка, полно. Всё хорошо, — приговаривал он, держась из последних сил. — Айда в хату, а то нам с дороги перекусить дюже хочется.
— Ой, простите, миленькие мои, простите, — запричитала
хозяйка, — конечно в хату, что ж я вас на улице-то держу.
Она поднялась с колен, вытирая фартуком мокрое лицо. Андрей протолкнул коляску в калитку и повёз Ваньку к крыльцу по узкой тропинке. Настя шла рядом, держа брата за руку, поглаживая его ладонь.
— Так, а ну-ка казаченьки, подсобите малость. — Бандурин чуть наклонил коляску перед крыльцом, подняв вверх передние колёсики. Настя с Машей подхватили её с двух сторон, и они втроём занесли её. Ванька, цепляясь руками за перила, пытался
помочь им.
— Ну, вот ты и дома, казаче, — улыбнулся Андрей, затащив товарища в хату. — Добрались, слава Богу.
— Спаси Христос, Андрюша, — немного успокоившись от истерики, поблагодарила его Настасья, не выпуская руку брата. — Давайте к столу скорее. Машенька, накрывай на стол.
Девчушка метнулась к печке.
— Благодарствую, девочки. Вы трапезничайте, а я пойду покуда. Сам ещё дома не был. Варварушка меня зараз накормит.
— Ой, Варюшка же, — вспомнила Настя о его жене, — ступай, конечно, ступай. Она же ждёт тебя, деньки считает. Письмо ж от тебя было, что поранетый ты, домой скоро приедешь.
Вот и дождалась. Ступай скорее, миленький. Ступай.