Пожалуй, только это словосочетание, да ещё «горе горькое», не воспринимаются в русском языке как «масло масляное». В этом есть какая-то загадка, которую хотелось бы разгадать. В очерке «Воля как основа творчества» Константин Бальмонт даёт одно из самых поэтических объяснений удивительного и такого значимого для русского слуха и сердца слова «воля»:
«Из всех слов могучего и первородного русского языка, полногласного,
кроткого и грозного, бросающего звуки взрывным водопадом, журчащего неуловимым ручейком, исполненного говоров дремучего леса, шуршащего степными ковылями, поющего ветром, что носится и мечется, и уманивает сердце далеко за степь, пересветно сияющего серебряными разливами полноводных рек, втекающих в синее море, – из всех несосчитанных самоцветов этой неисчерпаемой сокровищницы, языка живого, сотворённого и, однако же, без устали творящего, больше всего я люблю слово – воля. Так было в детстве, так и теперь. Это слово – самое дорогое и всеобъемлющее…
А смысл этого слова – двойной, как сокровища в старинном ларце, в котором два дна. Воля есть воля-хотение, и воля есть воля-свобода. В таком ларце легко устраняется разделяющая преграда двойного дна, и сокровища соединяются, взаимно обогащаясь переливаниями цветов. Один смысл слова воля, в самом простом, изначальном словоупотреблении, светит другому смыслу, в меру отягощает содержательностью и значительностью его живую существенность. Говоря – воля, русская речь вполне отдает себе отчёт, что и воля-свобода, и воля-хотение два талисмана, беспредельно желанные, но неизбежно нуждающиеся в точно определенных пределах, – будь то строгий устав правильно обоснованной жизни или же великий искус и подвиг личного внутреннего самоограничения. И русская няня ласково скажет детям: «Ишь расшалились. Вольница. Спать пора». А русский народ, кроме того, звал вольницей всех уходивших к волжскому раздолью от московской тесноты. И зовёт вольницей разгулявшихся весельчаков. И зовёт вольницей разбойников».
Для жителей степей воля всегда сочетается с простором. Поэтому и степь у нас – вольная, и вольный ветер летит по степи, не встречая преград, и вольные кони носятся по простору. И реки в России вольные, потому что бегут неудержимо в даль. И даль непременно светлая, потому что является символом другой, красивой и вольной жизни. «Позови меня в даль светлую» – призывал Василий Шукшин, и это значило – вырви меня из привычной и горькой жизни, подари мне счастье и волю. И свой роман о Стеньке Разине он назвал: «Я пришёл дать вам волю». По той же причине небо для всех и всегда было олицетворением воли, и птицы, летающие по небу, воспринимались только как вольные птицы. «Мы вольные птицы, пора, брат, пора…»
7 апреля, на Благовещение, исстари на Руси было заведено выпускать птиц на волю. В этот день архангел Гавриил возвестил Деве Марии непорочное зачатие и рождение сына Иисуса. Благовещение, по народному поверью, самый большой праздник на небесах, на земле и даже в аду (грешников в этот день, как и на Пасху, не мучают). Немудрено, что именно в этот светлый день люди дарили волю птицам, выпуская их в бескрайнее вольное небо.
Придерживался этого обычая и А. С. Пушкин:
В чужбине свято наблюдаю
Родной обычай старины:
На волю птичку выпускаю
При светлом празднике весны.
Я стал доступен утешенью;
За что на бога мне роптать,
Когда хоть одному творенью
Я мог свободу даровать!
Не избежал этой темы и Василий Туманский, современник и хороший приятель Пушкина, известный своими вольнолюбивыми стихами:
Вчера я растворил темницу
Воздушной пленницы моей:
Я рощам возвратил певицу,
Я возвратил свободу ей.
Она исчезла, утопая
В сиянье голубого дня,
И так запела, улетая,
Как бы молилась на меня.
Перекличка этих стихотворений настолько явная, что не вызывает сомнений о родстве душ и чувств, волновавших обоих поэтов. Воля для поэта соединяется и со свободой творчества. Тот же Пушкин писал:
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
Но разве покой, как душевное умиротворение, и воля, как высшая цель человеческого существования – не есть счастье? Многие знатоки Пушкина видели в этом выражении художественное противоречие. Но, по мнению Бальмонта, «художественное противоречие, восхищающее вкус верный и изысканный, вовсе не есть противоречие, но особенный путь души достигать красоты».
Возможно, такое же художественное противоречие заложено и в выражении «вольная воля». Воля-хотение и воля-свобода сливаются здесь в одно целое. Мы свободны только тогда, когда по вольной воле выбираем тот или иной путь. И свобода не может быть для нас истинной, если нет в ней привкуса воли, душевного и физического простора, небесной необъятности и высоты.