Сергей Петрович закрыл дверь школьного кабинета на ключ. Обычно он задерживался после уроков, перебирая гербарии или проверяя тетради, но сегодня даже эта привычная рутина казалась ему невыносимой. Пустота. Вот что осталось после неё. После Анны.
В углу, в большом аквариуме, тихо шевелилась старая черепаха по кличке Тортила. Её принесли в школу ещё десять лет назад, но с тех пор мало кто интересовался ею, кроме редких кормлений. Сергей Петрович потрогал панцирь — шершавый, холодный, будто камень.
— Тебе тоже одиноко, да? — прошептал он.
И вдруг, неожиданно даже для самого себя, взял её домой.
Первые дни были странными. Черепаха медленно осваивалась, ползала по кухне, застревала под стулом. Сергей Петрович ставил перед ней листья салата, наблюдал, как она неспешно их пережёвывала. В её движениях не было ни суеты, ни тревоги — только размеренность, словно время для неё текло иначе.
Он начал подстраиваться под её ритм. Готовил завтрак не торопясь, пил чай маленькими глотками, сидя у окна. Иногда брал Тортилу на колени и гладил её панцирь, чувствуя под пальцами твёрдые, будто древние, щитки.
— Ты, наверное, столько всего повидала, — говорил он.
Черепаха молчала. Но в её тёмных глазах, казалось, была глубокая, немудрёная мудрость.
Однажды утром Сергей Петрович проснулся и понял, что не чувствует привычной тяжести в груди. Солнечный луч падал на пол, и Тортила, вытянув шею, грелась в нём. Он сел рядом, прислонился спиной к батарее.
— Может, и мне так попробовать? — улыбнулся он впервые за долгие месяцы.
Черепаха не ответила. Но, кажется, одобрила.