Дождь стучал по подоконнику моей съемной однушки, пока я перебирал старые фотографии. Вот мы с братьями в облезлых футболках ловим майских жуков во дворе хрущевки. Вот родители — мама в застиранном халате, папа в комбинезоне с завода — стоят у нашей первой "копейки". А вот и он, младшенький, на фоне особняка в Подмосковье, в рубашке, которая стоила как моя месячная зарплата.
Дверь скрипнула — это вернулась с работы Аня, моя старшая сестра. Она повесила мокрый плащ и сразу потянулась к чайнику.
— Опять в прошлое ушел? — кивнула она на разложенные фото. — Не надо, Вить. От этого только хуже.
Я провел пальцем по снимку, где мы все вместе — еще одна семья, еще один мир. До того, как папа выиграл тот дурацкий тендер. До того, как деньги разделили нас на "до" и "после".
— Витя, привет! — мамин голос в трубке звучал неестественно бодро. — Ты не забыл, что в воскресенье у Леши день рождения? Он ждет...
— Мам, — я перевел телефон в другую руку, — я на смене. Операцию коллега отменил, теперь мой пациент.
На другом конце провода повисло молчание. Потом тихий вздох.
— Ну как хочешь. Только он обидится.
Я посмотрел на рентгеновские снимки на экране — сложный перелом, нужно срочно оперировать. Где-то там, в их особняке, мой младший брат надувал губы, потому что я не приехал на его тридцатилетие. Хотя в мой тридцатый я сам себе купил бутылку дешевого шампанского, пока дежурил в больнице.
В прошлом месяце мы все же собрались — редкий званый ужин в родительском доме. Леша появился последним, в смокинге, который, как я позже узнал, стоил как моя полугодовая ипотека.
— О, пролетарии приехали! — он расцеловал маму в щеку, даже не взглянув на нас. — У меня для тебя сюрприз, мам. Завтра летим на Мальдивы!
Аня, сидевшая рядом со мной, сжала мою руку под столом. Ее пальцы были шершавыми от больничных дезинфекторов.
— Леш, — осторожно начал я, — а работа? Ты же вроде в отцовской фирме...
— Ах да, этот скучный офис! — он махнул рукой, задев хрустальный бокал. — Я уволился. Не мое. Сейчас веду переговоры о своем стартапе.
Я перевел взгляд на отца. Его лицо было каменным. Он знал, какие "переговоры" — месяц назад Леша приезжал ко мне в больницу просить денег на "перспективный проект". Я отказал. Тогда он назвал меня "жадным зажравшимся буржуем" — ирония, учитывая, что я езжу на пятнадцатилетней "Тойоте".
После ужина мы с Аней вышли покурить на террасу. Она достала пачку "Беломора" — привычка со студенческих лет, когда денег хватало только на самый дешевый табак.
— Представляешь, — она выпустила дым колечками, — вчера звонил, просил подключить его к моему кредиту. Говорит, у него карты заблокировали.
Я закашлялся. Аня работала главврачом, но жила в хрущевке, откладывая на учебу сына.
— И что ты?
— Что "что"? — она бросила окурок и раздавила его каблуком. — Послала, конечно. Хотя мама потом час отчитывала меня по телефону.
Мы молча смотрели на бассейн, где Леша в детстве чуть не утонул. Тогда я вытащил его, семилетнего, сам едва умея плавать. Теперь он тонул в деньгах, и никто не мог дотянуться.
Вчера позвонил отец. Голос его дрожал — я не слышал такого с тех пор, как он хоронил своего отца.
— Витя... Леша... Его посадили. Наркотики. Драка в клубе.
Я закрыл глаза. Вспомнил, как мы с братьями втроем тащили домой елку перед Новым годом. Как Леша, самый маленький, нес самую верхушку, гордый своей важной миссией.
— Сколько нужно на адвоката? — спросил я.
На другом конце провода раздался тихий плач. Не отца. Мамы.
— Сынок... Мы уже все... Все потратили на его "проекты".
Я посмотрел на квитанцию за коммуналку, лежащую на столе. На сбережения для поездки на конференцию в Берлин. На фото Аниного сына, который в этом году поступает в мединститут.
— Хорошо, — сказал я. — Я приеду.
Когда я положил трубку, в окно бился мокрый снег. Такой же, как в детстве, когда мы все были одним целым. До денег. До разделения на "удачливых" и "неудачников". До того, как золото превратилось в позолоту, скрывающую пустоту.
