Понедельник, как понедельник… Только вот проснулась я холодная, как лёд. Глядь — муж уже собирается, даже не позавтракав. Дети на кухне крутятся, что-то спрашивают, а он будто сквозь них смотрит. Строго, отчуждённо, совсем не так, как было ещё несколько дней назад… Странно — раньше каждое утро шутил, кофе мне наливал, а сегодня даже не попрощался.
И надо же было беде случиться — всё после того, как Ольга приехала. Сводная сестра мужа. Да, не чужая вроде, кровь-то одна: мама мужа — одна, папа другой… Жила она до недавнего времени у себя за триста вёрст, а тут вот — приехала. На месяц, «устроиться».
Я только порадовалась — всё родня, дети с тётей поиграют, за столом стало веселее, но… Уже в первую неделю я чувствую: воздух в доме как-то изменился. То ли запах какой-то дымный тянется ночью, то ли… Вроде с Ольгой и поговоришь — улыбается, пироги печёт, всё хорошо, а внутри — скобочкой тревога залегла. И муж мой с ней как-то странно — не то близко, не то отстранённо.
А как то ночью приснился мне сон… Как будто по комнате идёт туман — густой такой, серый, и сквозь этот туман бродят босиком дети. А я кричу, зову Женю — а он не откликается, идёт за кем-то другим, чья тень скользит по стенам. Проснулась — вся в поту, дрожу.
— Женя, — спросила я, когда Ольга ушла в магазин, — у тебя что-то случилось? Ты сам на себя не похож…
Он даже не взглянул — как будто я воздух, — и только прошипел что-то про работу.
В тот же день заметила: Ольга по кухне гусиными шагами ходит. Присядет у печки. Что-то себе под нос бормочет, крупу переливает из одной чашки в другую. Потом в воду для чая бросит ломаную корку хлеба… А у меня по спине мурашки.
— Мама! — выстреливает дочка Сашенька ночью, — мне страшно! Мне снится, что папа меня не узнаёт…
Слышу этот детский шёпот — у меня сердце разрывается. Ведь и со мной так. Евгений теперь будто другой: ушёл за стену тумана.
В доме тяжело дышится, будто теплота ушла, всё остыло. Суп не варится, цветы повяли, дети капризничают.
Ольга меж тем только улыбается — всё с ней хорошо, только глаза у неё холодные, как лёд…
Беды, как воробьи на ржаном поле, набежали сообща. Дети враз захирели: Мишутка всё ни к чему не охоч, Сашенька — то смех, то слёзы, днём будто живчик, а ночью вся в цепких кошмарах. Самое страшное: я сама словно чужая здесь. По дому хожу — прислушиваюсь к себе: шторм внутри.
Тени стали длиннее в комнатах, как только солнышко к закату. Порой крикнет кто-то непонятный, вроде бы с улицы, а оказывается — никого. Я раз, другой не поверила, а потом: вдруг правда… морок?
Муж домой приходит уставший, ворчливый — и всё чаще с горячкой в глазах:
— Где мои документы?! Это ты их куда-то утащила?!
А они, как были на тумбочке, так и лежат… Только он глазам не верит.
А однажды… Заснула я на диване от усталости. И вдруг среди ночи — почувствовала чужие руки на лице. Словно кто-то легонько касается — холодными, тонкими пальцами. Я вскочила, смотрю — Ольга через прихожую шествует, на губах какая-то шепотная песня, язык у неё будто без воли — протяжно, страшно. Взгляд — не ко мне, куда-то сквозь.
Женское сердце редко ошибается: с того утра я следить за Ольгой стала. То она к зеркалу приникнет по часу, шепчет, то солью пол посыпает. Дети — боятся к тётке приближаться: Саша от её взгляда сразу в плач. Обхожу всех — ничего не понимаю, только тревога с каждым днём больше.
Женя совсем отдалился: перестал интересоваться детьми, всё раздражён, ни к чему не притрагивается. Утром — глаза мутные, вечером — орёт или едва не плачет, глаза на мокром месте. Сам-то ведь никогда до этого ни на кого голос не повышал. А тут даже на Мишку прикрикнул…
Недели две так прошло. За это время Ольга всё кормила мужа чаями своими, настойками. Говорила: «Для бодрости, Женечка, устал ты…»
Решившись и трясясь мелкой дрожью, сунула ноги в валенки и тихонько вышла за порог. Десять шагов по двору, дальше — через поле, мимо старого тополя, к перекошенной, будто времястенке избе. Здесь жила бабка Устинья — последняя, кто ещё помнил древние слова.
— Бабушка, спаси, — прошептала я, вмазавшись лицом в её шерстяной платок: — Женя гибнет, дети маются, сама будто в тумане… Помоги, не отвернись!
— Поняла, девонька, — отозвалась Устинья, — морок на вас наведён. Не сам пришёл — чья-то зависть, чья-то обида. Надел на вас тень, — её глаза вдруг вспыхнули, — родственница приехавшая?
Меня аж тряхнуло — догадалась…
— Веди сегодня ночью мужа, — спохватилась бабка. — Отольём на воске, да шёпот тебе дам — сама шепчи, когда сердце щемит.
Женю притащила чуть не волоком. Бледный, глаза пустые — не видит, не слышит. Устинья свечу зажгла, у двери ладана насыпала, а потом в большую миску лила воск на ледяную воду — то муж мой заходится кашлем, то вдруг начинает рыдать…
Под потолком тени ползли, свеча трещала, а запах — будто погорелой травы. Лицо Жени менялось: то серое, то почти детское. Я сама вся в оцепенении. Бабка шепчет над головой слова — старинные, щекотят сердце, будто лёгкий ток.
Потом дала мне свёрток с травами и кусок бумаги:
— Вот, шепоток. Прячь под подушку мужу, а вечером сама читай.
Ночь после бабкиного обряда выдалась тяжёлая, словно весь дом шептал что-то на забытом языке, а углы становились длиннее, чем прежде. Я переворачивала шепоток между ладонями, прятала его под подушку Жени, а сама сидела рядом, гладила по голове, слушала, как он дышит.
Ольга всё это время не показывалась на глазах. Где-то ходила, притихшая, но меняться в лице не спешила. Я слышала, как она скребётся в кладовке, перебирает какие-то коробки или что-то бурчит, еле слышно, почти злобно.
Но утром к нам вышел настоящий, прежний Женя. Да, весь в поту, лоб горячий, но глаза — словно проснулись, как после долгого кошмара. Он осторожно потрогал меня за руку:
— Прости… Что со мной было? Я тебя и детей… будто сквозь дым видел. Сам не свой…
Я заплакала, а он вдруг заплакал со мной, тихо, детски. Дети, будто почувствовав перемену, бросились к нему, вцепились руками в его рукав, а я гладила их по головам, и оттого слёзы были будто не про горе, а про облегчение.
В доме потянуло настоящим жаром от печки, обои, казалось, стали ярче, а Ольгина постель, всегда аккуратно убранная, сегодня была скомкана и покинута.
Ольга ушла рано утром, тихо, ни с кем не попрощавшись. Как пришла, так и ушла — только с собой забрала парочку коробок и больше ничего.
Сердце ещё держит следы страха — ведь морок не с лица, он с души долго слезает.
А ночью опять пришёл ко мне сон: иду по полю, где раньше бродили в тумане. На этот раз туман расступился, а навстречу бежит муж, держит за руки детей, машет рукой, зовёт меня по имени. А солнце такое яркое и ласковое, и нет больше злых теней…
Сестра мужа больше не появлялась в нашей жизни. Иногда я вспоминала о ней — странно, но не с обидой, а с сожалением… Много лет прятанная зависть, обида, притворное счастье — всё это когда-нибудь может вылиться в слёзы или завистливый морок. Было ли это злое колдовство? Или просто больная душа, ловящая тепло чужой семьи… Кто знает?.. Я просто выжгла в памяти одно: нельзя пускать в дом злобу, даже обёрнутую в улыбку.
Бабка научила: если вдруг станет тяжко — всегда можно прошептать нужные слова и зажечь свечу.
«Чужой морок-оморочка ярым огнём сожгись,
Чужой наговор с меня (имя) снимись.
В огне спались.
Ясность разума-ума ко мне (имя) вернись, проявись!
Как эти свечи тают, так и чужие мороки в прах сгорают!
Истинно!»