— Вы ведь знаете, как пахнет тропическая ночь после дождя?
Жаркая, с ароматом жасмина и прелых листьев. А теперь представьте: в такой ночи — не крик цикад, а шёпот, будто в шелковых подушках скрываются заговоры. Где-то в горах уже собираются отряды Вьетминя, а в Хюэ, во дворце с изогнутыми карнизами, последний император Аннама — Бао-Дай — курит тонкую сигарету, взбитый ворот рубашки касается загорелой шеи. И всё это время он думает не о народе. А о ней.
Бао-Дай родился с золотой ложкой, да не просто — с позолоченной драконьей. 22 октября 1913 года, когда в Европе рождался ХХ век, во Вьетнаме ещё звучали гонги Династии Нгуен. Его имя при рождении — Нгуен Фук Винь Тхуи. Но когда в шестнадцать лет он унаследует трон, имя сменит на Бао-Дай — «Хранитель Великого». Какое звучное, ироничное имя для человека, который так и не удержал ни трон, ни честь, ни страну.
Воспитанный не в храмах, а в лицеях Франции, он больше знал про Бордо и Шанель, чем про Конфуция. В Париже он гонял на Delahaye и слушал Джозефину Бейкер, а по вечерам — играл в бридж с дочерьми послов. Ещё подростком Бао-Дай понял: власть — это не про жёсткость, а про наслаждение. Он научился очаровывать, отступать, улыбаться — и всегда уходить сухим из воды.
Когда в 1932 году он вернулся в Хюэ и сел на трон, придворные ахнули. Император — стройный, с ухоженными руками пианиста, в безупречном костюме из парижского ателье. Ему подносили блюда из акульих плавников и ласточкиных гнёзд, но его сердце давно питалось иным — страстью, игрой, женщинами.
А дальше — только хуже. Франция держала Вьетнам в своих ладонях, как змею в корзине: вроде красиво, а на самом деле — душит. Императору оставили только ритуалы да шелка, а власть — в резиденции генерал-губернатора в Ханое. Но Бао-Дайу этого было мало: он хотел жить красиво. И он стал.
На французской Ривьере его знали как Императора-Плейбоя. Именно там — в 1939 году — он встретил ту, что погубит его честь окончательно. Женщина, чьё имя мало что скажет вам сегодня: Моник Бодо. Блондинка с глазами цвета шампанского, дочь скромного нотариуса из Прованса. Но для Бао-Дая — она была наваждением.
Моник умела смеяться так, будто приглашала на заговор. Она появлялась в шелковых комбинезонах, пахла Mitsouko от Guerlain, и вечно норовила бросить вызов. Она знала, кто он, и знала, что нельзя. Но это только раззадоривало.
Бао-Дай снял для неё виллу в Каннах. Платил за её драгоценности, платья от Мадлен Вионне и недельные туры в Биарриц — по тем временам, считайте, миллионы. Только за одну пару серёжек — шесть тысяч франков, что по сегодняшним деньгам около 1,5 миллионов рублей. Его народ голодал, а он оплачивал шампанское по 300 франков бутылка, чтобы Моник могла «улыбаться шире».
В 1945 году, когда Хо Ши Мин срывал покровы с марионеточного трона и готовил августовскую революцию, Бао-Дай всё ещё писал Моник. Он прятался не в бункерах, а в спа-салонах. В то время как в Сайгоне раздавали листовки и шли бои за независимость, последний император любовно подписывал: "À toi, mon amour éternel…"
Официальная жена, императрица Нам-Фыонг, — благородная и тихая, католичка, — с годами всё больше отдалялась. Она пыталась спасти лицо двора, но борьба была неравной. Моник была повсюду: в кабриолетах, в запахе его рубашек, в шорохе французских газет. И, в конце концов, именно она стала символом его распада.
Когда пришли коммунисты и Бао-Дай отказался от трона — знаете, что он сказал?
«Я предпочитаю быть гражданином свободной страны, чем императором рабы».
Красиво. Но звучало это уже как оправдание. Потому что к тому моменту он давно был не хранителем великого, а беглецом с золотыми часами, который променял страну на любовницу.
Вы когда-нибудь видели человека, который проиграл всё — но даже в проигрыше сохранил лёгкую, почти вызывающую улыбку? Вот таким был Бао-Дай после отречения. Не сломленный, не раскаявшийся, а скорее… освобождённый. Как мальчишка, которого наконец отпустили с уроков на лето.
17 августа 1945 года, в Ханое, перед тысячной толпой выступал Хо Ши Мин — хрупкий, как журавль, с пронзительными глазами. А в Хюэ, в своём дворце, Бао-Дай подписывал акт отречения. Без помпы, без драмы. Всего несколько строк. Чернила на бумаге — и конец тысячелетней династии Нгуен. Он сложил корону в лаковую шкатулку, снял кольцо с императорской печатью. Потом посмотрел на них — и тихо сказал: «Вот, что осталось от моей власти».
Он стал «гражданином Нгуен Винь Тхуи». И… уехал в Хонконг. А оттуда — в Париж. Конечно, с Моник. Конечно, в люксе. В багаже — не чемоданы с документами, а коробки с обувью, шелками и сигарами. Его даже встречали как светскую знаменитость. Французы восхищались: «Император, который ушёл по своей воле!». А вьетнамцы шептали: «Он нас сдал… ради любовницы».
Между тем, ситуация во Вьетнаме только накалялась. Страна расщепилась, как кокос под топором: Север ушёл к коммунистам, Юг пытался держать курс на прозападную модель. И вот тут Франция решила: а не вернуть ли Бао-Дая на трон? Не настоящий, конечно — декоративный. Чтоб успокоить южан. Чтоб придать видимость традиции.
И он вернулся.
В 1949 году он вновь стал «государственным главой» Южного Вьетнама. Но уже без императорского титула. Просто фигура в костюме от Lanvin, с улыбкой на пресс-конференциях и неизменной Моник под руку. Он подписывал указы, пил бренди, устраивал охоту на фазанов — и одновременно позволял военным США строить базы в стране. Сыграл по полной: был нужен Западу — и был. Больше похож на актёра в роли монарха, чем на живого правителя.
А в стране бушевала настоящая буря.
В 1954 году французы проиграли сражение при Дьенбьенфу, последняя иллюзия колониальной власти рухнула. Женева, переговоры, раздел страны — и Бао-Дай снова в неудобной позе. Он вроде бы глава Юга, но управляет из Франции. То ли король, то ли мебель во дворце.
С каждым годом он всё больше терял контроль. Его премьер-министром стал Нго Динь Зьем — человек жёсткий, амбициозный, религиозный фанатик. Зьем, понимая слабость Бао-Дая, постепенно отодвинул его от всех решений. Император превратился в почтовую открытку — красивую, но давно не отправленную.
В апреле 1955 года, Зьем организует референдум — якобы народный. На деле — фарс. Итог: 98,2 % (!) голосов за республику.
Бао-Дай — низложен.
Окончательно. Без шансов на камбэк.
И знаете, что он сделал?
Он… остался во Франции.
Сначала в Каннах, потом — в Париже. Жил, как и прежде: охота в Шамани, яхты, клубы. В 60-е он ещё мелькал на страницах Paris Match, но всё реже. Старел красиво, но праздно. Его называли «последним драконом», но этот дракон давно не извергал пламени. Он жил за счёт ренты от французского правительства, несколько раз пытался что-то «создать», но всё заканчивалось или банкротством, или скандалами.
Моник, к слову, осталась с ним до 60-х. Потом исчезла — как и появилась. Без слёз, без драм. Просто ушла. Его жена, Нам-Фыонг, давно жила отдельно, во Франции. Умерла в 1963 году. А Бао-Дай в 1972 женился ещё раз — на Жаклин, француженке из хорошей семьи. Но это уже была не страсть, а необходимость.
Умер он в 1997 году, в возрасте 83 лет. Тихо, во французской больнице. На похоронах не было ни государственных оркестров, ни монархических регалий. Только горстка родственников и пару старых вьетнамских эмигрантов. Урна с прахом покоится на кладбище Пасси, в Париже, а не в родной Хюэ.
Так закончилась история последнего императора Вьетнама. Человека, который должен был быть символом народа — а стал символом бегства. Хотите узнать, что осталось после него? Какие роскошные безделицы он коллекционировал? Какие интрижки приписывали ему на склоне лет?
В его жизни было много шелка, золота, женщин — и очень мало настоящей власти. Но зато сколько красивых деталей…
В Париже у Бао-Дая был особняк с японским садом, прудом с карпами и антикварной мебелью из красного дерева, вывезенной из Хюэ ещё в сороковые. У него хранился целый гардероб императорских мундиров, расшитых золотыми нитями. Один из них, по рассказам его камердинера, он надевал в одиночестве — «для настроения». Вино пил строго бургундское, духи — Eau Sauvage от Dior, табак — только Davidoff.
И да, спорткары. Его синяя Delahaye 135 MS 1938 года с хромированными фарами сегодня стоит больше 45 миллионов рублей. На ней он однажды гонял с Эдвардом VIII от Ниццы до Монако — «на спор и на шампанское», как вспоминали очевидцы.
В частной коллекции Бао-Дая были картины Матисса, вазы династии Мин, бронзовые будды XIII века. А ещё — резная черепаховая трубка с алмазами, подарок от шейха Катара. О ней писали в светских колонках, как о «самом дорогом предмете, когда-либо курившемся при правительстве».
Но, пожалуй, самое загадочное — это его письма. Бао-Дай вёл обширную переписку с женщинами, бывшими министрами, французскими политиками. Эти письма до сих пор не опубликованы полностью. Говорят, там — признания, сделки, просьбы о помощи. А может — просто воспоминания о шампанском и ласковом море.
Мораль?
Бао-Дай прожил долгую жизнь. Он выжил в революции, избежал казни, остался при деньгах, красоте и комфорте. Но умер в одиночестве.
История была к нему щедра — и жестока. Он стал красивой открыткой ушедшей эпохи, но не её героем. Он мог стать объединителем — а стал воспоминанием.
Скажите… А бывает ли такое: человек, рождённый королём, но никогда им не бывший?
Ставьте лайк и подписывайтесь на канал, впереди много интересного!