Телефон зазвонил, когда я мыла посуду. Руки в мыльной пене, фартук брызгами. Номер незнакомый. Вытерла руки о полотенце, подняла трубку.
— Алло?
— Это Лида? Лидочка Морозова?
Голос знакомый. Далёкий. Как эхо из прошлого.
— Да, это я.
— Помнишь меня?
Молчание. Одна секунда прошла. Вторая. Третья.
— Серёжа?
— Да. — Смех в трубке. — Господи, ты узнала.
Я села на табуретку рядом с окном. В горле пересохло.
— Откуда... как ты меня нашёл?
— Долго искал. Через одноклассников. Как дела, Лидуня?
Сорок лет. Сорок лет прошло с того дня, когда он уехал в Ленинград поступать в институт. Когда я стояла на перроне и махала рукой вагону, пока он не превратился в точку.
— Где ты живёшь? — спросил он.
— Тут же, в Серпухове, — ответила я. — А ты?
— В Москве уже тридцать лет. Слушай, а можно увидеться?
Сердце ёкнуло. Как в семнадцать.
— Серёжа, я замужем. У меня дети, внуки.
— И у меня семья была. Жена год назад умерла.
— Прости... я не знала.
— Лида, я не предлагаю ничего такого. Просто хочется поговорить. Вспомнить молодость. Можно?
Я посмотрела в зеркало в прихожей. Седые волосы, морщинки у глаз. Что он увидит? Ту девочку с длинными косами или эту тётку пенсионного возраста?
— Хорошо, — услышала я свой голос. — Приезжай.
Он приехал через неделю. Я встретила его у подъезда. Узнала сразу. Тот же разрез глаз, та же улыбка. Только волосы седые, как у меня. И морщины. И сутулость.
— Лидуня, — он обнял меня неловко. — Боже, как ты не изменилась.
Врёт, конечно. Но приятно.
Мы пошли в парк. Тот самый, где когда-то гуляли по вечерам. Где он впервые поцеловал меня под старым клёном.
— Помнишь это дерево? — он указал рукой.
— Конечно помню. — Я провела ладонью по коре. — Оно такое же.
— А мы — нет.
Мы сели на лавочку. Ту самую. Краска облупилась, но лавочка та же.
— Расскажи, как жила, — попросил он.
— Обычно. Вышла замуж за Виктора. Помнишь Витю из параллельного класса? Родила двоих. Работала в школе, учителем биологии. Витя умер пять лет назад. Сердце.
— Прости.
— Ничего. Жизнь. А ты?
— После института остался в Ленинграде. Работал инженером. Женился на однокурснице. Марина звали. Хорошая была. Сын родился, потом дочка. Переехали в Москву, когда развал начался. Работы там больше было.
— Внуки есть?
— Двое. Сын в Америке живёт. Дочка рядом, в Химках. Видимся.
Помолчали. Ветер шелестел листьями. Осень была золотая, тёплая.
— Лида, я думал о тебе. Часто думал.
— Серёжа...
— Не так. Не пойми неправильно. Просто... ты была моей первой любовью. Самой настоящей. Помнишь, как мы с тобой мечтали?
Помню. Он хотел стать инженером, строить мосты. Я — биологом, изучать бабочек. Мы говорили, что поженимся, как только он закончит институт. Что у нас будет дом с садом. И собака обязательно.
— Мосты строил? — спросила я.
— Не совсем. Проектировал заводы. Скучная работа оказалась.
— А бабочек я так и не изучила. Детей учила про червяков и амёб.
— Жизнь не то, что мы планируем.
— Да.
Мы встречались всё лето. Каждые выходные. Гуляли, разговаривали. Вспоминали школу, наших учителей. Марию Ивановну по математике, которая кидалась мелом в двоечников. Толика Бурцева, который дёргал девочек за косы. Нашу выпускную.
— Помнишь, как ты в белом платье была? — сказал он однажды.
— Мама шила. Всю ночь сидела за машинкой.
— А я в папином костюме. Мне рукава подшивали.
— Ты тогда был худющий.
— А сейчас толстый.
Мы рассмеялись. Как дети.
Постепенно разговоры становились откровеннее. Он рассказал, что жена болела долго. Рак. Два года мучилась. Он не отходил от неё. Дети помогали, но основная тяжесть легла на него.
— Я думал, сойду с ума, — признался он. — Когда она умерла, такая пустота стала. Дом огромный, а он пустой.
— Понимаю. После Вити тоже было тяжело. Привычка же. Сорок лет вместе прожили.
— Любила его?
Странный вопрос. Но я подумала и ответила честно:
— Да. По-другому, чем тебя. Но любила. Он хороший был человек. Надёжный.
— А меня как любила?
— Серёжа, зачем ворошить?
— Хочу знать.
— Как любят в семнадцать. Не умом, не сердцем — всем существом. Ты был центром моего мира.
— И я тебя так любил.
Мы дошли до пруда. Там кормили уток. Дети кричали, гоняли голубей. Жизнь кипела.
— А если бы тогда всё сложилось по-другому? — спросил он.
— Не знаю. Может, было бы хорошо. А может, разбились бы о быт.
— Знаешь, я тебе письма писал. Первые два года из института.
— Я получала. И отвечала.
— Потом перестал. Встретил Марину.
— Так и должно было быть.
Мы сидели на лавочке у пруда. Моталка в руках у него. Хлебных крошек для уток. Я смотрела на его профиль. Вроде тот же, а какой-то чужой.
— Лида, а ты счастлива была? В жизни своей?
Подумала. Честно подумала.
— Да. Не всегда, но в целом да. Дети хорошие выросли. Работа нравилась. Муж не пил, не бил, зарабатывал. Отпуска на море ездили. А ты?
— Тоже ничего. Квартиру получили, потом большую купили. Дача была. Дети выучились. Но...
— Что но?
— Наверное, чего-то не хватало. Остроты, что ли. Всё было правильно, но... пресно как-то.
— Ностальгия.
— Может быть.
Мы встречались уже месяца три. Каждую субботу. Стало привычкой. Я даже начала наряжаться. Купила новые брюки, кофточку. Покрасила волосы.
Дочь заметила:
— Мама, с тобой что-то происходит. Ты какая-то... весёлая стала.
— Ерунда. Просто лето хорошее.
— Мужика завела? — прямо спросила она.
— Маша!
— Да ладно, мам. Ты ещё не старая. Имеешь право.
Я не знала, что ответить. Завела ли? С одной стороны, мы просто встречаемся, разговариваем. С другой...
Как-то он взял меня за руку. Просто так, когда переходили дорогу. И не отпустил. Мы шли по улице, держась за руки, как в молодости. Мне было неловко и радостно одновременно.
— Лида, — сказал он вечером, провожая до подъезда. — А можно я тебя поцелую?
— Серёжа, мы не дети.
— Именно поэтому.
Он поцеловал меня. Нежно, несмело. Как тогда, под клёном. И я поцеловала его в ответ.
Всю неделю я думала об этом. Что со мной происходит? Влюбляюсь заново в семьдесят лет? Глупо. А может, и не глупо. Сердце ведь не знает возраста.
Следующую субботу он не приехал. Позвонил:
— Лида, извини. Дочь заболела. Внука привезли, с ним сижу.
— Конечно. Дети важнее.
— В следующий раз обязательно увидимся.
Но следующей субботы тоже не было. И через неделю тоже. Он звонил, извинялся, говорил, что дела навалились. Я понимала. Или хотела понимать.
Потом он исчез совсем. Неделя молчания. Две. Месяц.
Я больше не красила волосы. Сложила новые вещи в шкаф. Ходила в парк одна, но без радости. Всё напоминало о нём.
Дочь приехала как-то вечером, села рядом на диван:
— Мам, ты скучаешь.
— По кому?
— Не притворяйся. По мужчине, с которым встречалась. Что случилось?
— Ничего не случилось. Просто всё кончилось.
— Поссорились?
— Да нет. Он перестал звонить, приезжать. Видимо, надоело.
— А ты ему звони.
— Маша, я женщина. Не буду навязываться.
— Мама, вы же взрослые люди. Может, у него причины есть.
Я промолчала. В глубине души тоже думала, что надо позвонить. Но боялась. Боялась услышать равнодушный голос, отговорки.
Прошла ещё неделя. Вечером зазвонил телефон. Я вздрогнула — а вдруг он?
— Алло?
— Лидия Петровна? Это Анна, дочь Сергея Николаевича.
Сердце упало.
— Слушаю вас.
— Папа просил вам позвонить. Он в больнице лежит. Инсульт. Две недели назад случился.
— Как... как он?
— Плохо. Не говорит почти. Но когда ему лучше становится, всё время ваше имя произносит. Лида, Лидуня. Вы можете приехать?
Я поехала на следующий день. Дочь довезла до больницы. Пятое отделение, девятая палата.
Он лежал под капельницей. Худой, серый. Увидел меня, глаза заблестели. Пытался что-то сказать, но слова не получались.
— Серёжа, — я взяла его руку. — Я здесь.
Он сжал мою ладонь. Слабо, но сжал. На глазах слёзы.
— Не плачь. Всё будет хорошо.
Он покачал головой. Мы оба понимали, что не будет.
Я сидела рядом час. Потом пришла медсестра, сказала, что время посещения кончилось. Дочь его, Анна, проводила меня.
— Спасибо, что приехали. Он так ждал.
— Почему раньше не позвонили?
— Он запрещал. Говорил, что не хочет, чтобы вы его таким видели. Только вчера согласился.
Понятно. Гордость. Мужская гордость.
Я приезжала каждые три дня. Мы почти не разговаривали - он не мог. Но держались за руки. Я рассказывала ему новости, читала газету. Он слушал, иногда кивал.
Через месяц его выписали. Домой, под наблюдение сиделки. Анна позвонила:
— Лидия Петровна, может, вы к нам приедете? Папе будет радость.
Я поехала. Квартира большая, светлая. В гостиной портрет жены - красивая женщина с умными глазами. Серёжа сидел в кресле, укрытый пледом. Похудел ещё больше.
Говорить учился заново. Получалось плохо.
— Ли... да...
— Да, это я.
— Про... сти...
— За что? Ты ни в чём не виноват.
— Исч... ез...
— Ты болел. Всё понимаю.
Он плакал. Я гладила его руку.
Дочь принесла чай, пирог. Мы сидели втроём, почти молча. Что тут скажешь? Жизнь так повернулась.
— Лида, — Анна обратилась ко мне, когда отец задремал. — Он очень вас любит. Говорит о вас постоянно.
— И я его люблю. Всегда любила.
— Почему тогда в молодости не сложилось?
— Жизнь так решила. Он уехал учиться, я осталась. Потом у каждого своя судьба пошла.
— А сейчас?
— Сейчас мы старые и больные. О какой любви речь?
— Но вы же приезжаете к нему.
— Потому что люблю. Именно поэтому.
Я стала приезжать раз в неделю. Серёжа поправлялся медленно. Речь возвращалась. Он учился ходить заново. Сиделка водила его по комнате, держа под руки.
— Лидуня, — сказал он как-то. — Я хочу... домой. К тебе.
— Серёжа, что ты. У тебя дочь, внуки.
— Хочу... с тобой... остаток...
— Не говори глупости. Тебе нужен уход, врачи.
— Приезжай... ко мне... чаще...
— Хорошо.
Приезжала два раза в неделю. Мы смотрели старые фильмы, которые любили в молодости. Слушали песни тех лет. Он вспоминал наших одноклассников, рассказывал, кто как сложился.
— Помнишь... Машку Петрову? Она... актрисой... стала...
— Да ну? В театре?
— Нет... в сериалах... снималась...
Нам было интересно вместе. Не так, как в молодости - страстно, бурно. Но спокойно, тепло.
Весной ему стало хуже. Опять больница. Теперь уже реанимация.
Анна звонила каждый день. Сообщала новости. Врачи сказали - конец близко. Сердце не выдерживает.
— Попросите у врачей разрешение. Хочу попрощаться.
Меня пустили на пять минут. Он был под аппаратами, без сознания почти. Я взяла его руку:
— Серёжа, я рядом. Слышишь меня?
Веки дрогнули. Пальцы сжали мою ладонь.
— Я тебя любила. Люблю. Ты был лучшим в моей жизни. Спасибо тебе за всё.
Слёзы текли по его щекам. Или мне показалось.
— Прощай, мой дорогой.
Умер он через два дня. Анна позвонила вечером.
Хоронили на Ваганьковском. Я приехала. Стояла в стороне, не хотела мешаться среди родственников. Но дочь подозвала, поставила рядом с собой.
— Вы тоже семья, — сказала она.
После похорон мы сидели в кафе. Поминали. Анна принесла коробку:
— Это вам. Папа просил передать после смерти.
Дома я открыла коробку. Там лежали наши школьные фотографии. Его и мои. И записка, написанная дрожащей рукой:
«Лидочка, прости, что так получилось. Хотел сказать тебе многое, но времени не хватило. Спасибо, что была со мной в конце. Ты навсегда в моём сердце. Твой Серёжа».
И ещё там была маленькая коробочка. А в ней - обручальное кольцо. То самое, которое он собирался мне подарить сорок лет назад. Хранил всю жизнь.
Я надела кольцо на палец. Не на тот, где было Витино. На другой.
Теперь хожу в парк, сижу на нашей лавочке. Вспоминаю. И молодого Серёжу, и старого. И понимаю, что любовь не умирает. Она просто меняется. Становится тише, мудрее.
Иногда разговариваю с ним. Рассказываю новости, жалуюсь на здоровье. Ветер шелестит листьями - будто отвечает.
Дочь говорит, что я странная стала. Поговариваю сама с собой, улыбаюсь без причины. Пусть думает что хочет. Мне хорошо. Я знаю, что прожила не зря. Любила и была любима.
Этого достаточно.