По статистике ислам исповедуют 1.7 млрд. человек. Это вторая по численности мировая религия, уступающая только христианству. В России, по данным официальной переписи, мусульман 20 млн. человек, не считая гастарбайтеров, большинство из которых тоже исповедуют ислам.
Ислам – не какая-то далекая от нас религия, он давно рядом с нами, на наших улицах и в наших домах. Что нам о нем известно? Почти ничего.
Мы знаем, во-первых, что это что-то чужое, незнакомое и «нерусское». Какая-то азиатчина, вызывающая скорее отторжение, чем любопытство.
Во-вторых, это что-то нежелательное и ненужное, больше того – враждебное и несущее угрозу: жестокая и примитивная религия, в которую верят только тупые фанатики и злобные террористы. Мусульманин – враг, который вызывает ответную агрессию и страх. В лучшем случае – «чурбан» и простофиля, предмет насмешек и острот, низводящих его до уровня безобидного дурачка.
Все это означает, что в отношении к исламу в России лежит резкий и глубокий раздел. Для одних ислам – это пугало, агрессивный и дремучий пережиток прошлого. Для других – вера отцов, продолжение истории и культуры своего народа. Два этих похода, взаимоисключающих и непримиримых, живут бок о бок в одной стране, на соседних улицах, в одних и тех же домах.
Самое скверное даже не в отсутствии взаимопонимания – проблема в нежелании понимать. Это нежелание – с обеих сторон – сталкивает лбами противников и поборников ислама и создает напряжение в линии разлома, которого и так хватает в нашем обществе.
Писать и говорить об исламе, по возможности беспристрастно и точно придерживаясь фактов, – уже шаг в нужную сторону. Вот почему в этой статье я хочу изложить суть ислама с двух сторон, притом поочередно: как его критик и как его сторонник.
Да не обидятся на меня мусульмане, но сегодня будет только «плохой ислам». Хороший я представлю в следующем посте. Это как две чаши весов, на которые ставятся разные гирьки. Посмотрим, какая из них перевесит.
Истоки
Истоки ислама довольно мутны. Непонятно, зачем он вообще появился на свет, когда вокруг него уже было достаточно религий на любой цвет и вкус. Персы к тому времени уже тысячу лет исповедовали свой зороарстризм, по всей Европе и Малой Азии распространилось христианство, китайцы мирно фэншуйствовали со своим Конфуцием, а индусы с головой ушли в брахманизм. По монгольским степям скакали дикие кочевники, которых полностью устраивал их древний культ неба.
Все были довольны, кроме арабов. Удивительно, но к аравийским бедуинам, поклонявшимся звездам и камням, долгое время не прилипала никакая внешняя религия. Их не вдохновляло ни христианство, проникшее к ним через несториан, ни традиционно крепкий в Аравии иудаизм, ни долетавшее из Индии эхо буддизма. Но смутное чувство, что пришло время выходить из пеленок примитивного идолопоклонства, уже стало беспокоить многих арабов – так называемых ханифов, которые утверждали, что Бог на самом деле один и что зовут его Иллялах.
Так что, когда один из таких богоискателей-одиночек по имени Мухаммед начал проповедовать единобожие, это не было чем-то совсем уж новым и странным для арабов. Больше того, в этом ни было и ничего нового по существу, поскольку все свои представления о Боге ислам позаимствовал из соседних религий. Единственное, что он добавил от себя, был факт самого пророчества, посланного Мухаммеду. В этом, собственно, и заключалось главное значение и смысл Корана: новый пророк был послан не к кому-нибудь, а к бедуинам, «детям пустыни». Это означало, что арабы – тоже особый и избранный народ, не хуже всяких евреев или ромеев, или даже лучше, потому что пророк у них – последний и самый главный.
По большому счету, в исламе бедуины пытались решить свои местные, национальные задачи, давно уже решенные соседними народами. В новой вере они обрели то, чего им так не хватало, – собственную религию, а заодно и сознание самих себя как единой нации, отличной от других. Можно сказать, что ислам и арабы появились на свет одновременно.
Всем остальным от ислама было ни горячо, ни холодно. Однако его вторичность и зацикленность на пророке-арабе сразу поставили ислам в резко негативное отношение к предшествующим верам. Ислам, с одной стороны, повторял то, что было уже сказано в других религиях, а с другой – переиначивал все их содержание, приноравливая его к избранничеству Мухаммеда. То есть, по сути, отменял все предыдущее.
Мусульманам было абсолютно неважно, что книги евреев и христиан писались на протяжении многих столетий разными людьми, которые засвидетельствовали свою веру многочисленными подвигами и выстрадали ее веками преданного служения и глубоких размышлений. То, что другие народы собирали веками и тысячелетиями, Мухаммед смел одним утверждением, что все это – лишь ложные, исковерканные версии истинной веры, которой владеет он один.
Правда, тогда возникал естественный вопрос – а почему, собственно, все должны было поверить, что пророчество Мухаммеда истинно, а не ложно? Ведь в мусульманстве трудно найти что-то, чего уже не было в христианстве и иудаизме. Все его содержание держится на откровении одному-единственному человеку, основанному на его же собственных словах.
Кроме того, внутреннее содержание Корана не дает человечеству ничего нового (в отличие от еврейской идеи единобожия, проповеди Иисуса и учения Будды) – это все то же давно известное единобожие, только в другой обрядовой оболочке. В отличие от христианства, его содержимое не самоубедительно, не поражает откровением глубинных истин и не ставит человечество на новую грань понимания самого себя и своего взаимоотношения с Творцом.
Так почему мы должны верить ему, а не его более древним и основательным предшественникам?
Чувствуя слабость своей позиции, мусульмане всегда старались подчеркнуть, что Коран имеет какую-то нечеловеческую силу и мощь. Ни христиане, ни иудеи никогда не говорили, что от чтения Талмуда или Библии люди валятся в обморок или падают замертво, а в исламе это вполне расхожие истории. У халифа Али во время чтения Корана волосы вставали дыбом, богослов Аш-Шафии терял сознание от хадисов, запечатлевших речь Пророка, и т.д.
Заодно мусульмане утверждают, что Коран написан необыкновенным, чудесным языком, «это не речь людей», и никакой человек не мог бы создать ничего подобного. Хотя уже сами арабы признавали, что это только слишком преувеличенное, раздутое мнение, основанное больше на благочестии, чем на фактах. Арабский философ Ибн ар-Раванди говорил, что Коран – всего лишь поэтическая речь, и притом не самая лучшая.
Никаких других аргументов, почему именно ислам, а не христианство или иудаизм, нужно считать истинной верой, мусульмане не приводили и не приводят. Это так, потому что так сказал Пророк. А кто в это не верит – кафир и безбожник.
Утверждение ислама
Начало проповеди Мухаммеда было живым и трогательным – об этом мы еще поговорим в «хорошем исламе», – но как только у него появились какой-то авторитет и власть, все пошло по накатанной колее. Сразу появились враги ислама, которых нужно было давить силой, причем успехи веры измерялись именно военными победами. Никакого другого торжества веры арабы не понимали и не принимали – вопросы религиозной догмы всегда решались кровью.
Для утверждения ислама были хороши любые средства: битвы на поле брани, массовые истребления соседей, коварные убийства противников и конкурентов. Личные враги Мухаммеда автоматически становились врагами веры и подлежали уничтожению. Если какая-то женщина насмехалась над Пророком или какой-то старик с неуважением отзывался о его проповеди, то Мухаммед – нет, не приказывал их убить, а с грустью вопрошал, как бы размышляя вслух: «Кто же освободит меня от этой ужасной женщины?» или «Кто избавит меня от этого злого человека?» И тут же находился ревностный мусульманин, который под покровом ночи проникал в дом к этому «врагу» и благочестиво отрезал ему голову.
Так была убита Асма бинт Марван, которую зарезали ночью в собственном доме среди ее спящих детей. Так проткнули мечом Абу Рафи, беспомощного старика, никому не способного причинить никакого вреда и доживавшего свои последние дни в пустыне. И такие поступки всегда удостаивались от Пророка благодарности и похвалы.
Еврейское племя курайза, жившее вместе с мусульманами в Медине, Пророк уничтожил под корень, обвинив в пособничестве врагам: все мужчины от 12 лет были казнены, а все женщины и дети проданы в рабство.
К этой нетерпимости добавилась и другая особенность ислама, которую сами мусульмане превозносят и считают свидетельством особого благочестия: тотальное регулирование всех действий и поступков человека, начиная с личных убеждений и кончая судебной властью. В повиновении Аллаху ислам ставит знак равенства между личностью, обществом и государством: законы шариата пронизывают их насквозь, сверху донизу. Мусульмане гордятся тем, что ислам – единственная вера, где постулаты веры прописаны на законодательном уровне. В каждой исламской стране людьми как бы напрямую управляют Божьи заповеди, прописанные Кораном.
На деле все это оборачивается изощренным законничеством и формализацией веры. Как и в иудаизме, поведение верующего прописывается в умопомрачительных деталях, каждой из которых предается абсолютное, священное значение. Заботясь о благочестии, мусульмане сплошь и рядом впадают в иудейскую мелочность и религиозное крохоборство.
Вот, например, вопрос огромной важности – можно ли портить воздух в мечети? Разумеется, нет, это осквернение, после которого требуется еще раз очистить себя омовением. Но что значит испортить воздух, спрашивает Абу Бакр у Мухаммеда, и всякое ли испускание газов делает нечистым? Если не было звука и запаха, мудро отвечает Пророк, то все в порядке.
Как далеко это ритуальное, сухое восприятие веры от духовной свободы верующего, не боящегося испортить свои отношения с Творцом каким-то неловким жестом или словом! «Люби Бога и делай, что хочешь», – говорил бл. Августин. Конечно, обрядовая сторона есть во всех религиях, но ислам возвел это механическое послушание в квадрат и в куб, полагая, что в нем и заключается суть и смысл почитания Аллаха.
Скрупулезное, дотошное следование каким-то древним фетвам, выпущенным тысячу лет назад, бесчисленные споры и толкования ничтожных мелочей, каждая из которых возводится в закон, – вот к чему в девяносто случаях из ста сводится мусульманская религиозность.
Война и мир
Нельзя сказать, что в практике войны и мира ислам был более жестоким, чем другие религии. Времена были суровые, и кровавая резня, которую мусульмане учинили в Истахре или Арцапе, мало чем отличалась от бойни, устроенной христианами в Иерусалиме и Константинополе.
Завоевывая чужие земли, ислам проявлял все положенные в таких случаях пороки и гнусности, свойственные человеческой природе. Грабежи и изнасилования – пожалуйста. Поборы, налоги, выжимание всех соков из покоренных народов, презрение к побежденным и иноверцам, принуждение их исламу – если не прямо, то косвенно, – все это было частью мусульманской истории, как и любой другой.
Но у ислама имелись и собственные жирные минусы, которые со временем никуда не делись, а чаще только усиливались.
В исламе с самого начала присутствовали признаки варварства, которых не имели ни европейские христиане, унаследовавшие культуру от Римской империи, ни иудеи и индусы с их тысячелетней историей и культурой. Простота молодого ислама была прямо связана с простотой общества, в котором он возник. То, что он зародился среди кочевых племен Аравии, наложило на него отпечаток грубости и прямолинейности, которые он не только не изжил, но изо всех сил пытался сохранить. Культурная дремучесть ислама законсервировала в нем множество старых обычаев и традиций, но прежде всего – дух кланового, полупервобытного общества, ставшего частью мусульманской веры и доктрины.
Представьте, что к индейцам доколумбовой Америки явился свой пророк и обратил их в новую веру. Скорей всего, через тысячу лет они обладали бы изощренной религиозной практикой, но при этом продолжали бы снимать скальпы с врагов и выкапывать топор войны. Примерно то же мы видим с государствами ислама, где закоренелые традиции и общественные нормы так и не перешли порога средневековья и где побивают камнями и отрезают головы с таким же невозмутимым рвением, как и тысячу лет назад.
Конечно, в VII-VIII веках Западная Европа была не менее варварской и жестокой, и человеческая жизнь и достоинство стоили в ней не больше, чем в Дамаске или Мараккеше. Но если другие цивилизации со временем смягчались и очеловечивались, то ислам этого не сделал. Наоборот, он упрямо отвергал любые попытки привить его на более сложную, цивилизованную почву.
Культурный расцвет в некоторых исламских странах, например, в Андалусии или Средней Азии, происходил вопреки исламу, а не благодаря ему. Стоило мусульманам немного размякнуть и удариться в гуманизм и веротерпимость, как поднималась волна возмущения со стороны поборников «чистого» ислама. Хрупкие ростки культуры тут же разрушались руками суровых воинов вроде Альмохадов и сельджуков. Марокканские шерифы в XVI веке, саудовские ваххабиты в XIX-м, игиловцы в XXI-м – все это одно и то же явление, проникнутое тем же духом и той же узко религиозной нетерпимостью ревнителей веры.
Надо заметить, что они во многом добились своей цели: мусульманский Восток сейчас куда более религиозен, чем христианский Запад. Но «неподвижность» ислама, его подчеркнутая жесткость и неподатливость к переменам сплошь и рядом оборачивались закоснелостью и сознательно практикуемым невежеством.
Ислам, например, сохранял рабство вплоть до XX века и добровольно не отказался бы от него и сейчас. Отвратительный обычай девширме – выплата дани маленькими детьми – по своей изуверской практичности может соперничать с фашистскими удобрениями из человеческого пепла. Мусульмане до XIX века отказывались печатать книги, они забыли собственные достижения в науке, наплевали на математику и медицину, истребили всякое инакомыслие, перестали даже путешествовать – и все это в угоду узко понимаемой доктрины. Ислам словно нарочно изо всех сил удерживал свою грубость и архаичность, пожертвовав культурой ради чистоты веры и благочестия.
Все это имело свои последствия для общества, политики и людей. С X века начинается упадок мусульманской культуры, происходит мумификация общественного устройства, сужение кругозора и скудость мысли, а за ними – ослабление военной мощи и деградация государственных структур. Исламские страны, когда-то намного превосходившие Запад во всех областях жизни, от армии до быта, потеряли все свои позиции и превратились в «дыру» мира.
Взамен исламские государства сохранили известную стабильность, но только на самом нижнем, патриархальном уровне. В них не было и нет никакого намека на стремление к будущему, на желание безграничного развития, на духовный и физический прорыв, который грозит рисками, но без которого человеческая история превращается в какое-то тысячелетнее болото. Они похожи на человека, который ради безопасности живет на нижнем этаже, наотрез отказываясь подниматься выше.
Современный ислам пожинает последствия этого подхода, который сегодня не только никем из мусульман не обсуждается и не подвергается сомнению, но, наоборот, громко восхваляется и поднимается на щит. Агрессивность, джихад, бесчеловечные теракты – все те же родимые пятна изначального ислама, а не новинки и «завихрения» каких-то неправильных верующих. И пока это положение не будет глубоко осмыслено и подвергнуто переоценке – что, скорей всего, никогда не произойдет, – будущее ислама остается таким же сомнительным и мутным, как и его прошлое.