Часть первая. Подполье панельного дома
Петербург. Нет, Москва – но разве есть разница, когда душа тоскует одинаково? Новогодний вечер. Снег валит густо, как слезы, которые никто не видит. В окнах панельных домов горят огни – желтые, болезненные, точно фонари над больничными койками.
Надя сидит у окна в своей комнатке-гробу. Платье на ней слегка помято – словно сама жизнь, которая уже давно потеряла форму. Она смотрит в темноту, где мелькают огни машин – блуждающие души, которые не могут найти покоя.
— И зачем я согласилась на эту баню? – шепчет она, будто исповедуется пустому подоконнику. – Разве можно смыть то, что въелось в самую душу?
В дверь стучат. Не трижды, как стучат порядочные люди, а семь раз – число роковое, апокалиптическое.
На пороге стоит Женя. В одной руке – бутылка коньяка, в другой – пустота. Его взгляд мутный, но в глубине – та самая бездна, которую он пытается залить алкоголем уже который год.
— Простите… – говорит он, и голос его дрожит, как у человека, который только что очнулся от кошмара. – Я, кажется, ошибся дверью.
Он делает паузу, смотрит на Надю, и в его глазах мелькает что-то неуловимое.
— Или судьбой.
Часть вторая. Двойники
Кухня. Тесная, как исповедальня. На столе – селедка под шубой, но под слоем майонеза она больше напоминает саван. Ипполит сидит напротив, пьет коньяк стаканами – не для веселья, а чтобы утопить в алкоголе что-то страшное, что гложет его изнутри.
— Вы… – вдруг хрипит он, хватая Женю за рукав. – Вы ведь не просто так здесь.
Женя медленно отводит его руку.
— Нет, – отвечает он. – Я просто пьян.
Ипполит смеется – смехом, в котором слышится истерика.
— А пьянство, – говорит Женя, глядя куда-то мимо него, – это сладострастие слабых.
За стеной плачет ребенок. Или это ветер воет в щелях панельного дома?
Часть третья. Крик в метель
Улица. Метель. Снег кружится, как мысли в голове у самоубийцы. Женя и Надя бредут по сугробам, не разбирая дороги. Надя вдруг останавливается.
— Вы верите, – спрашивает она, – что можно начать жизнь с чистого листа?
Женя смотрит в темноту, где угадываются очертания чужих окон.
— Нет, – говорит он. – Но можно написать на этом листе признание.
Они молчат. Где-то вдали кричат пьяницы – точно бесы из «Братьев Карамазовых», потерявшие надежду на спасение.
Часть четвертая. Бесы в новогоднюю ночь
Квартира Нади. За окном бушует метель – словно толпа нигилистов, требующих ответа на вопрос, которого нет. За столом – гости. Оливье остыло, «Советское шампанское» не допито. Соседка Галина дрожащими пальцами рвет салфетку.
— А мой муж… – шепчет она. – Мой муж ведь тоже мог бы ошибиться дверью! Может, сейчас где-то…
Подруга Люда перебивает ее, улыбаясь ядовитой улыбкой:
— Твой муж, Галя, ошибся не дверью, а жизнью.
В углу курит Женя. Он смотрит, как тень от елки ползет по стене, принимая очертания виселицы.
Часть пятая. Эпилог
Утро первого января. Ленинград. Площадь перед Московским вокзалом. Женя стоит, сжимая в руке телеграмму:
«Вернитесь. Или нет. Надя».
Уличный торговец, продающий елочные игрушки в январе, бормочет:
— Все проходит, барин. И хорошее, и плохое. Остается только…
Женя перебивает его:
— …страдание. Да, я знаю.
Поезд трогается. Занавес.
👍 👍 👍 Лайк — это начало прекрасной дружбы 👍 👍 👍