В студенческие годы у нашей группы был преподаватель — Карл Борисович. На первый взгляд, он казался безобидным стариком: всегда опрятный, в выглаженном костюме, с аккуратно причесанными седыми волосами. Он был начитанным, с энциклопедическими знаниями, но его эмоциональность граничила с одержимостью. Большую часть лекций он посвящал не предмету, а рассказам о своей жене. То он возмущался ее капризами, то с нежностью описывал, как она готовит его любимый яблочный пирог или напевает старинные песни. Эти истории, то теплые, то раздраженные, стали частью наших занятий. Мы привыкли, хоть и посмеивались за его спиной, гадая, что за женщина эта загадочная супруга. Но речь сейчас пойдет не о ней, а о самом Карле Борисовиче — человеке, который заставил меня усомниться в том, где проходит грань между реальностью и чем-то иным.
Была у него одна странность, которая бросалась в глаза. Карл Борисович словно оживал, когда узнавал о чьем-то несчастье. Если студент делился бедой — провалил экзамен, потерял близкого или попал в беду, — его угрюмое лицо преображалось. Губы растягивались в широкой, почти неестественной улыбке, а глаза загорались каким-то лихорадочным блеском. Он подходил к плачущему студенту, клал руку на плечо и с пугающей искренностью говорил: «Я так рад за тебя. Это великий урок судьбы». Его голос дрожал от восторга, а мы, ошеломленные, не знали, как реагировать. Однажды, когда девушка из нашей группы, заливаясь слезами, рассказала о смерти своего отца, Карл Борисович чуть ли не подпрыгнул от радости. «Поздравляю! — воскликнул он. — Теперь ты знаешь, что такое настоящая боль». Мы списывали это на старческое чудачество, но каждый такой случай оставлял неприятный осадок.
Лето после первого курса помогло забыть обиды. Мы вернулись на второй курс, полные новых надежд, и однажды столкнулись с Карлом Борисовичем в университетском коридоре. Решив проявить вежливость, мы с однокурсницами подошли к нему. «Здравствуйте, Карл Борисович! Как дела? Как здоровье? Как ваша жена?» — спросили мы, ожидая привычной тирады о супруге. Он замер, глядя на нас с той же пугающей улыбкой, от которой кровь стыла в жилах. Его глаза, обычно мутноватые, вдруг стали острыми, будто он видел нас насквозь. «Жена?» — переспросил он, и его голос понизился до шепота. — «Она умерла пятнадцать лет назад. И плоть ее давно догрызли черви».
Мы стояли как вкопанные, не в силах вымолвить ни слова. Пятнадцать лет? Но он весь год говорил о ней так, будто она жива: жаловался на ее опоздания, хвалил ее стряпню, даже описывал, как они вместе смотрели старые фильмы по вечерам. Мы переглянулись, чувствуя, как по спине пробегает холод. Карл Борисович, не переставая улыбаться, наклонился чуть ближе и добавил: «Но она все еще со мной. Иногда я слышу, как она напевает... прямо за моей спиной». Он рассмеялся — коротко, резко, словно лай, — и ушел, оставив нас в гробовой тишине.
После этого случая я стала замечать странности. На лекциях Карл Борисович иногда замирал, глядя в пустоту, и бормотал что-то себе под нос, будто с кем-то спорил. Однажды я задержалась после пары, чтобы задать вопрос, и услышала, как он, стоя у окна, шепчет: «Ты же знаешь, я не хотел». Его голос был полон тоски, но, заметив меня, он тут же нацепил свою жуткую улыбку и притворился, что ничего не произошло. Я начала избегать его, но ощущение, что за ним — или за мной — кто-то наблюдает, не отпускало.
Однажды ночью мне приснился сон. Я стояла в пустой аудитории, а за кафедрой был Карл Борисович. Он смотрел на меня и улыбался, но его лицо медленно менялось: кожа становилась серой, глаза запали, а улыбка растянулась до ушей. За его спиной появилась тень — женская фигура, едва различимая, но от нее веяло холодом. Она протянула руку, и я услышала шепот: «Ты знаешь, кто я». Я проснулась в холодном поту, а в комнате пахло чем-то приторным, как старые цветы. С тех пор я не могу избавиться от мысли, что Карл Борисович связан с чем-то потусторонним. Может, его жена действительно умерла, но не ушла? Или он сам — нечто большее, чем просто эксцентричный старик?
Я до сих пор не знаю, что это было. Но каждый раз, проходя мимо той аудитории, я чувствую, как кто-то смотрит мне в спину. И иногда, в тишине, я слышу тихое напевание — мелодию, которую Карл Борисович однажды напевал, рассказывая о своей жене.