И вот он, в конце концов. Не на залитом солнцем ринге, не на палубе "Пилара", не в залитой дождем траншее, нет. Здесь, в этой прихожей, в Айдахо, где воздух чист и холоден, а горы равнодушно смотрят в окна. С ружьем. С тем самым, или похожим, тем, что ждало своего часа, возможно, с того самого момента, как другое ружье, в другом доме, десятилетия назад, оборвало другую жизнь, жизнь Отца. И это не было внезапно, нет, не для тех, кто видел, кто чувствовал нарастающую тяжесть, как туча, ползущая по небу, необратимо, неумолимо. Годы боли – не только той, что осталась от осколков и падений, от сотрясений мозга, от разорванной почки, от печени, что помнила ожог африканского солнца, но и той, другой боли, что коренилась глубже, в самой сердцевине его существа, в том месте, откуда когда-то текли слова, а теперь осталась лишь сухая, потрескавшаяся земля. И слова ушли. Вот что было страшнее всего, пожалуй. Не страх смерти – он смотрел ей в глаза не раз, с тем ли бесстрашием, что он сам себе приписывал, или с той лихорадочной бравадой, что скрывает дрожь, сейчас неважно. Страх не быть, страх не мочь. Не мочь писать. Не мочь уловить ритм фразы, не мочь найти то самое слово, что как гвоздь, вбитый точно в цель. И тогда, когда этот источник иссяк, когда шум в голове стал громче голосов персонажей, а мир сузился до размеров этой комнаты, этой прихожей, этого ствола...
И это было эхо. Эхо того выстрела, что прозвучал в 1928-м, когда его Отец, Кларенс, врач, человек, тоже загнанный в угол долгами, болезнями и той формой отчаяния, что не кричит, а лишь тихо копится, выбрал тот же путь, тот же инструмент, ту же окончательность. Семена были посеяны тогда, или, возможно, гораздо раньше, в самой крови, в той невидимой нити, что связывает поколения, передавая не только цвет глаз или форму носа, но и предрасположенность к меланхолии, к падению в бездну, из которой нет возврата. И вот, спустя десятилетия, сын повторил жест отца. И казалось бы, на этом круг замкнулся, трагедия завершилась в этом двойном, зеркальном акте. Но нет. Время, это коварное, безжалостное время, еще не закончило свою игру. Оно приготовило еще один удар, еще одно подтверждение того, что некоторые судьбы, некоторые линии крови, несут в себе печать рока. Спустя годы, еще один выстрел, или, вернее, его эквивалент в современном мире, завершит жизнь Марго, его внучки. Красивой, известной, тоже борющейся со своими демонами – дислексией, зависимостями, той же, возможно, унаследованной тоской. И это будет 1 июля 1996-го, почти день в день с его собственным уходом, 35 лет спустя. Как будто время остановилось, а потом дернулось, чтобы нанести последний, утверждающий удар, демонстрируя, что та самая нить, та самая предрасположенность, не оборвалась, а лишь ждала своего часа, чтобы проявиться вновь, как наследственная болезнь, как фамильное клеймо. Отец – Сын – Внучка. Три точки на линии времени, соединенные невидимой, кровавой нитью.
Но между тем выстрелом Отца и этим, его собственным, было еще многое. Была жизнь, полная шума, света, страсти, и... падений. И были Африка. О, Африка. Не та Африка, которую он описывал в своих ранних, чистых рассказах, нет. Та другая Африка, Африка 1954 года, где судьба, казалось, решила сыграть с ним самую жестокую шутку. Две авиакатастрофы. Не одна, которая могла бы стать героическим концом или чудесным спасением. А две. Подряд. Сначала один самолет, упавший в буш, среди диких зверей и невозмутимой природы. И они выжили, он и Мэри, отделавшись ушибами и испугом. Мир уже начал писать некрологи, оплакивая Великого Писателя, погибшего в диких землях. А он был жив. Жив! Словно Феникс, говорили они, восставший из пепла. Но пепел уже осел на нем, незаметно.
А потом, на следующий день, прилетел второй самолет, чтобы их спасти. И этот второй самолет, при попытке взлета, загорелся. Загорелся! И рухнул. Не просто упал, нет. Сгорел. И на этот раз травмы были настоящие, глубокие. Не просто царапины. Сотрясение мозга, которое никогда до конца не прошло, оставив после себя туман и звон. Поврежденные внутренние органы, боль в почках, в печени, которая будет преследовать его до конца дней. И ожоги. Ожоги на лице, на руках, на ногах. Не только физические, нет. Ожоги, которые, казалось, прожгли что-то внутри, что-то невидимое, но жизненно важное. Этот огонь, этот второй крах, был не просто несчастным случаем. Это было, словно, сама судьба, раздосадованная тем, что он увернулся в первый раз, решила нанести удар наверняка, оставив на нем свой метку – метку огня и разрушения. Он выжил снова. Снова мир заговорил о чудесном спасении, о неукротимом духе. Но что-то было сломлено. Что-то было сожжено. И боль от этих травм, постоянная, ноющая, стала его неразлучным спутником, еще одним камнем, добавленным к уже неподъемному грузу.
И все это вело сюда. К этой прихожей. К этому ружью. К этому последнему, окончательному акту. Боль от старых ран, боль от иссякших слов, боль от нарастающей тьмы в уме, боль от эха выстрела Отца, что звучал в нем всю жизнь, и предчувствие, возможно, того эха, что прозвучит годы спустя для Внучки. Все это слилось в один невыносимый хор. И тогда, в то холодное утро 2 июля 1961 года, Эрнест Хемингуэй, человек, который пережил войны, революции, корриды, диких зверей и две авиакатастрофы, человек, который писал о мужестве и достоинстве перед лицом смерти, выбрал свой собственный финал. Не на пике славы, не в героическом поединке с природой или врагом, а в тишине собственного дома, побежденный не внешней силой, а теми тенями, что жили внутри, и той тяжестью крови, что текла в его жилах, неся с собой не только талант, но и семена разрушения, посеянные задолго до него.
И ружье упало.