ГЛАВА 25
— Ровня-я-йсь, сми-и-рно, — командовал командир вновь
сформированного штрафного батальона, майор Бирюков. Талантливый кадровый военный, с богатым боевым опытом, он
получил новое назначение. Приняв боевое крещение в Испании
и Финляндии, молодой офицер быстро сделал карьеру, за пять
лет дослужившись до майора. Его гимнастёрку, красиво сидящую на спортивном торсе, украшали три ордена, и две медали.
С первых дней войны, Бирюков шёл с боями от самого Бреста,
умело командуя пехотным батальоном. Оценив его боевые заслуги, командование поручило неординарному офицеру возглавить один из первых штрафных батальонов, сформированных
накануне из провинившихся офицеров действующей армии.
— Товарищи бойцы — переменники, — звучал его мясистый голос над строем солдат. — Дозвольте ознакомить вас с постановлением правительства, и обращением к нам ко всем лично товарища Сталина.
Перед ним стоял строй солдат из восьмиста человек. Но это были не просто солдаты. В каждом из них он чётко видел офицерскую выправку и взгляд. От лейтенанта до полковника, оступившиеся боевые офицеры заполнили этот строй, по приговору военного трибунала. Разжалованные и униженные, лишённые льгот и наград, они были готовы кровью искупить свою вину, чтобы вернуть себе доброе имя советского офицера.
Бирюков развернул сложенный вдвое лист бумаги, и начал с него читать.
«Враг бросает на фронт все новые силы и, не считаясь с большими для него потерями, лезет вперед, рвется вглубь Советского Союза, захватывает новые районы, опустошает и разоряет наши города и села, насилует, грабит и убивает советское население. Бои идут в районе Воронежа, на Дону, на юге у ворот Северного Кавказа. Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду,
к Волге, и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ, с их нефтяными и хлебными богатствами. Враг уже захватил
Ворошиловград, Старобельск, Россошь, Купянск, Валуйки, Новочеркасск, и Ростов-на-Дону. Часть войск Южного фронта, идя
за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск без серьезного
сопротивления и без приказа из Москвы, покрыв свои знамена
позором. Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ под ярмо
немецких угнетателей, а сама утекает на восток. Некоторые
неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много
территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам.
Каждый командир, каждый красноармеец и политработник
должны понять, что наши средства не безграничны. Территория
Советского Союза — это не пустыня, а люди — рабочие, крестьяне, интеллигенция, наши отцы и матери, жены, братья, дети.
Территория СССР, которую захватил и стремится захватить враг, — это хлеб и другие продукты для армии и тыла, металл и топливо для промышленности, фабрики, заводы, снабжающие армию вооружением и боеприпасами, железные дороги. После потери Украины, Белоруссии, Прибалтики, Донбасса и других
областей, у нас стало меньше территории, стало быть, стало намного меньше людей, хлеба, металла, заводов, фабрик. Мы потеряли более 70 млн. населения, более 80 млн. пудов хлеба
в год и более 10 млн. тонн металла в год. У нас нет уже преобладания над немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба.
Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину.
Поэтому надо в корне пресекать разговоры о том, что мы имеем возможность без конца отступать, что у нас много территории, страна наша велика и богата, населения много, хлеба всегда будет в избытке. Такие разговоры являются лживыми
и вредными, они ослабляют нас и усиливают врага, ибо, если не прекратим отступления, останемся без хлеба, без топлива, без металла, без сырья, без фабрик и заводов, без железных дорог. Из этого следует, что пора кончить отступление.
Ни шагу назад! Таким теперь должен быть наш главный призыв.
Надо упорно, до последней капли крови защищать каждую позицию, каждый метр советской территории, цепляться за каждый клочок советской земли и отстаивать его до последней возможности.
Наша Родина переживает тяжелые дни. Мы должны остановить, а затем отбросить и разгромить врага, чего бы это нам ни стоило. Немцы не так сильны, как это кажется паникерам. Они напрягают последние силы. Выдержать их удар сейчас — это
значит обеспечить за нами победу.
Можем ли мы выдержать удар, а потом отбросить врага на запад? Да, можем, ибо наши фабрики и заводы в тылу работают теперь прекрасно, и наш фронт получает все больше и больше самолетов, танков, артиллерии, минометов.
Чего же у нас не хватает?
Не хватает порядка и дисциплины в ротах, полках, дивизиях, в танковых частях, в авиаэскадрильях. В этом теперь наш главный недостаток. Мы должны установить в нашей армии
строжайший порядок и железную дисциплину, если мы хотим спасти положение и отстоять свою Родину. Нельзя дальше терпеть командиров, комиссаров, политработников, части и соединения которых самовольно оставляют боевые позиции. Нельзя
терпеть дальше, когда командиры, комиссары, политработники
допускают, чтобы паникёры определяли положение на поле боя, чтобы они увлекали в отступление других бойцов и открывали фронт врагу.
Паникёры и трусы должны истребляться на месте.
Отныне железным законом дисциплины для каждого командира, красноармейца, политработника должно явиться требование — ни шагу назад без приказа высшего командования.
Командиры роты, батальона, полка, дивизии, соответствующие комиссары и политработники, отступающие с боевой позиции без приказа свыше, являются предателями Родины. С такими командирами и политработниками и поступать надо, как с предателями Родины.
Таков призыв нашей Родины.
Выполнить этот приказ — значит отстоять нашу землю, спасти Родину, истребить и победить ненавистного врага.
После своего зимнего отступления под напором Красной
Армии, когда в немецких войсках расшаталась дисциплина,н емцы для восстановления дисциплины приняли некоторые суровые меры, приведшие к неплохим результатам. Они сформировали 100 штрафных рот из бойцов, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, поставили их
на опасные участки фронта и приказали им искупить кровью
свои грехи. Они сформировали далее около десятка штрафных
батальонов из командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, лишили их орденов, поставили их на еще более опасные участки фронта и приказали им искупить свои грехи. Они сформировали, наконец, специальные отряды заграждения, поставили их позади неустойчивых
дивизий и велели им расстреливать на месте паникёров в случае попытки самовольного оставления позиций и в случае попытки сдаться в плен. Как известно, эти меры возымели свое действие, и теперь немецкие войска дерутся лучше, чем они дрались зимой. И вот получается, что немецкие войска имеют хорошую дисциплину, хотя у них нет возвышенной цели защиты
своей родины, а есть лишь одна грабительская цель — покорить
чужую страну, а наши войска, имеющие цель защиты своей поруганной Родины, не имеют такой дисциплины и терпят ввиду этого поражение.
Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов, как учились в прошлом наши предки у врагов и одерживали потом над ними победу?
Я думаю, что следует.
ВЕРХОВНОЕ ГЛАВНОКОМАНДОВАНИЕ КРАСНОЙ АРМИИ ПРИКАЗЫВАЕТ:
1. Военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами:
а) безусловно, ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда;
б) безусловно, снимать с поста и направлять в Ставку для
привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта;
в) сформировать в пределах фронта от 1 до 3 (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по 800 человек), куда направлять средних и старших командиров, и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить
их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины.
2. Военным советам армий и прежде всего командующим армиями:
а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров корпусов и дивизий, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций без приказа командования армии, и направлять их в военный совет фронта для предания военному суду;
б) сформировать в пределах армии 3—5 хорошо вооруженных заградительных отрядов (по 200 человек в каждом), поставить их в непосредственном тылу неустойчивых дивизий и обязать их в случае паники и беспорядочного отхода частей дивизии расстреливать на месте паникёров и трусов и тем помочь честным бойцам дивизий выполнить свой долг перед Родиной;
в) сформировать в пределах армии от 5 до 10 (смотря по обстановке) штрафных рот (от 150 до 200 человек в каждой), куда направлять рядовых бойцов и младших командиров, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на трудные участки армии, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления перед Родиной.
3. Командирам и комиссарам корпусов и дивизий:
а) безусловно, снимать с постов командиров и комиссаров
полков и батальонов, допустивших самовольный отход частей без приказа командира корпуса или дивизии, отбирать у них ордена и медали и направлять в военные советы фронта для предания военному суду;
б) оказывать всяческую помощь и поддержку заградительным отрядам армии в деле укрепления порядка и дисциплины в частях.
Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах.
Народный комиссар обороны
И. СТАЛИН»
Батальон стоял по стойке смирно, внимательно слушая командира. Каждый из них, в полной мере осознавал целесообразность принимаемых мер. Ни раз, на собственной шкуре, они испытывали пагубу паники, и стихийного бегства с поля боя. Многие из них оказались здесь именно потому, что не смогли
пресечь и остановить безосновательное отступление своих подразделений. Каждый из них жаждал искупления, и возвращения в свои части с целью исправить былые ошибки и бить врага с чистой совестью.
— Товарищи, братцы, — продолжил Бирюков уже не по уставу, — вы все не просто солдаты Рабоче — Крестьянской Красной Армии, вы в первую очередь офицеры. И моё отношение к вам будет, как к офицерам, и требовать с вас буду тоже, как с офицеров. Выражаю уверенность в том, что каждый из вас с честью искупит свои проступки, и вернувшись в свои части, продолжит службу с чистой совестью и в прежних званиях.
Продолжая говорить, тридцатидвухлетний майор всматривался в лица и глаза своих подчинённых, некоторые из которых
были старше его по званию, и значительно старше по возрасту.
Ещё никогда ему не приходилось командовать столькими офицерами сразу. Он глядел глубоко в их глаза, и находил в них понимание и поддержку.
«Мы всё понимаем, комбат, и мы не подведём тебя», — читалось в глазах этих бывалых рядовых — офицеров. И это радовало Бирюкова.
— Так же, хочу напомнить, братцы, что по окончании срока пребывания в штрафном батальоне, всем без исключения будут возвращены прежние звания, награды, и выслуга. При этом данная судимость будет аннулирована, и никаких юридических последствий в дальнейшем за собой не понесёт. Те, кому будет суждено погибнуть смертью храбрых, тоже могут быть спокойны. Погибшие будут полностью реабилитированы, и их семьи получат все льготы и пенсию в полной мере. Пенсия же будет
начисляться, исходя из должности и звания, до разжалования.
Арсений стоял в строю рядом с Паршиным, вытянувшись,
как на параде. Претерпев боль и унижение проведённых месяцев в лагере НКВД, он вдруг впервые почувствовал себя полноправным советским человеком. От слов комбата на сердце становилось теплее. Три месяца в штрафбате казались для него приемлемым решением для того, чтобы его пребывание в плену навсегда осталось за скобками.
Белое солнце, зависшее над батальоном, нещадно жарило,
заставляя бойцов щурить глаза. Комбат ходил перед строем взад и вперёд, то и дело поглядывая на своих солдат.
— Окончанием пребывания в штрафбате — продолжал Би-
рюков, — будет считаться ранение, или проявление неординарного геройства и мужества.
Майор остановился и немного помолчал, обводя свой батальон пронзительным взглядом.
— Ну, напоминать о чрезвычайных полномочиях, думаю, излишне. Уверен, не один из вас не дрогнет, и без приказа не отступит.
Бойцы молча смотрели на своего нового командира, стоя по команде смирно.
— Через два часа, — майор посмотрел на свои наручные часы, — выступаем. Сейчас, командиры рот, осуществить приём пищи, и отдыхать. У нас впереди двадцатикилометровый марш.
— Батальо-о-он, разойдись.
Комбат развернулся и большими шагами удалился.
Ротные командиры, построив свои подразделения, направили их к походной кухне, расположившейся неподалёку, в берёзовой рощице. На должности ротных и взводных были назначены кадровые офицеры, имеющие боевой опыт, и воевавшие с начала войны. Но, несмотря на свой опыт, полученный в боях, молодым офицерам было всё-таки сложно приноровиться командовать
майорами и полковниками, хоть и бывшими.
Батальонный повар ловко раскладывал горячую рисовую кашу по котелкам. Бойцы, выстроившись в очередь, по одному подходили к раздаче. Аппетитный запах риса и говяжьей тушёнки витал в воздухе, дразня голодных солдат. Получившие свой паёк, с наслаждением стучали ложками по котелкам, расположившись под деревьями. Очередь продолжала двигаться.
— Отличная каша, товарищ Кучма, — облизывая ложку, похвалил повара командир первой роты, Привалов.
— Рад стараться, товарищ старший лейтенант, — отозвался тот.
— Вы, товарищ старшина, до войны, наверное, в ресторане
шеф-поваром работали? — продолжал старлей нахваливать уже
немолодого, видавшего виды солдата.
— Да не, товарищ старший лейтенант, на кой нам ресторан?
Я ещё в империалистическую при полевой кухне служил. Сам
царь — батюшка моего кулешу отведывал. — Старшина многозначительно поднял указательный палец вверх. — Вот и сейчас,
опять моя стряпня Родине надобна.
Старлей растерялся, от слов повара про царя.
— Вот и продолжайте, товарищ Кучма, служить своим умением простому русскому солдату, нам на радость. Ему хотелось
добавить ещё что-то антибуржуазное, но, не сумев подобрать
правильных слов, он промолчал.
— Служу трудовому народу, — гаркнул старшина.
Сенька, расположившись рядом с Паршиным под раскидистой берёзой, с аппетитом уплетал кашу, с большими кусками тушеного мяса. Кругом стоял стук алюминиевых ложек о котелки, и весёлые реплики довольных и насытившихся солдат.
— Ну как тебе, Коль? — обратился Арсений к Паршину, дожёвывая кусок мяса.
— Вы про что, товарищ лейтенант? — не понял тот вопроса.
— Да какой я тебе лейтенант? Мы сейчас с тобой оба рядовые бойцы, в равном положении находимся.
— Ну, так это временно.
— Николай, давай на ты, — хлопнул его по плечу Сенька, — в нашем положении не до субординации.
— Я не против, на ты, так на ты, — улыбнулся Паршин.
Они оба продолжали доедать кашу. Мимо прошли несколько бойцов и расположились рядом.
— Как тебе первое впечатление? — уточнил Арсений вопрос.
— Да ничего так, думаю служить можно.
— И мне так кажется, — поддержал он Николая. — И комбат вроде неплохой мужик.
— Ну, комбат здравый.
— Здорово, мужики, — вклинился в их разговор один из подошедших, — откель будете?
— Отдельная танковая бригада Карелина, — ответил Сенька, — а ты откель?
— 148 артиллерийско-минометный дивизион, старший лейтенант Писарев, — представился их новый собеседник. — Сергей меня зовут. — Он протянул руку. Арсений с Николаем поприветствовали его, и представились в ответ.
— Ты как тут? — не в силах обуздать любопытство, поинтересовался Паршин.
— В плену был, — буркнул Писарев, откусывая ломоть хлеба.
— И мы тоже в плену были.
— Да тут, поди, больше половины таких, — проглотив ложку каши, предположил Сергей. — Сорок первый нам тяжело дался. Ну, даст Бог, кровью смоем этот эпизод своей биографии.
— Дай-то Бог, — поддержал его Сенька.
Первый год войны выявил недостаток дисциплины в войсках. Обычной практикой стала массовая сдача в плен. Целые роты, батальоны и даже полки, сдавались в плен, попадая в окружение. Но среди тех, кто был пленён из-за сложившихся обстоятельств, были и те, кто поднимал руки по малодушию, и нежеланию воевать. В связи с этим, были предприняты меры, с целью переломить сложившееся положение на фронтах. Теперь, любой военнослужащий, попавший или сдавшийся в плен, считался трусом, предателем, и изменником Родины. Члены его семьи лишались государственной поддержки. Для честных бойцов, которые попали в плен не по своей воле, это стало клеймом и позором. И поэтому они жаждали искупления кровью.
Бирюков, собрав ротных командиров, ставил им задачу, раскрыв планшет с картой, пока их личный состав заканчивал приём пищи. Водя пальцем по топографическим обозначениям, он
уточнял их дальнейшие действия.
— Итак, наша задача, перерезать вот эту дорогу, в районе
хутора Подлески, тем самым прервать движение к Воронежу живой силы и техники. — Он провёл пальцем по карте, и остановил его у точки, отмеченной кружком.
Офицеры внимательно следили за ходом мыслей командира.
— Немцы стремятся выйти к Дону, — продолжал Бирюков, — и форсировав его в устье реки Воронеж, захватить город.
Бряцая оружием, батальон быстрым темпом двигался на заданную позицию. Проходя пыльными, просёлочными дорогами перелески, разделяющие пахотные клетки, взору бойцов представали зелёные ковры овсяной поросли, уходящей за горизонт.
Несмотря на быстро приближающийся фронт, сельхоз работы не прекращались. Посевная компания прошла по плану, в полном объёме. Все надеялись, что немца всё же удастся остановить, и так необходимый стране урожай найдёт своего потребителя.
В стройном шаге была видна офицерская выучка бойцов.
Палящее июльское солнце нагревало каски, висящие на ремнях
так, что на них можно было жарить яичницу. Восемьсот пар сапог поднимали с песчаной дороги клубы пыли, оседающую плотным слоем на обувь и одежду солдат.
Через четыре часа утомительного марша, Бирюков вывел своё подразделение к асфальтированной дороге, которая по виду была мало используема. Через трещины в асфальте проглядывала трава и кое-где виднелась тополиная поросль.
— Занять позиции, — скомандовал комбат, — окопаться.
Батальон, прямо с марша, принялся врываться в пересохшую от жары землю. Пронзая неподатливый грунт сапёрными лопатками, рядовые — офицеры, быстро и умело сооружали оборонительную линию. Вскоре, извилистая змейка вырисовывающихся траншей, окутала собой всё пространство вокруг транспортного узла.
Наступление противника на этом направлении было полной
неожиданностью для Ставки Верховного Главнокомандования,
предполагавшей, что, как и в предыдущем году, летнее наступление развернется на Центральном фронте, в сторону Москвы.
А в результате, все произошло наоборот. В конце июня, свой главный удар противник нанес как раз на стыке двух советских
фронтов, Брянского и Юго - западного. Силами двух немецких
и одной венгерской армий началось наступление на Воронеж.
При этом, 4-я танковая армия немцев действовала в качестве
главной ударной силы группировки. Воронеж являлся основной точкой поворота германских соединений на юг, а также главной базой, с помощью которой предполагалось обеспечивать фланговое прикрытие основного стратегического направления всей военной компании 1942 года, в направлении на Сталинград.
С первого дня наступления, и в течение всей первой недели,
германской авиацией ежедневно осуществлялись массированные налеты непосредственно на сам Воронеж. Бомбили город с дьявольской точностью, и это не удивительно, ведь недалеко был Липецк, где в конце 20-х годов будущие командиры люфтваффе, на арендованных у РККА аэродромах, постигали военную авиационную науку. Так что местность эта была им
очень хорошо знакома и без топографических карт.
Застигнутое врасплох командование спешно перекрывало
все автомобильные подходы к городу. В результате, две дорогиб ыли заблокированы курсантами войск НКВД, из училища, располагавшегося в Воронеже, и местных ополченцев, из числа
гражданских лиц. Ценой невероятных усилий и больших потерь, врага удалось замедлить и остановить. Оставалась последняя
дорога, оборона которой была сомнительной.
Звяканье лопаток и тяжёлое дыхание уставших от длительного перехода и копки солдат, заглушил нарастающий шум.
Сенька разогнулся, стоя по пояс в траншее и поднял голову, ища
источник шума.
— Разведчик, нас срисовывает, — прокомментировал происходящее боец, копающий рядом. — Значит, скоро попрут.
— Нужно торопиться, — заключил Арсений, и с усилением
темпа продолжил работу.
— Да, нужно до их прихода успеть в землю зарыться, иначе
тяжко будет, — подтвердил его умозаключение сосед.
Бойцы, поглядывая на кружащий над ними самолёт, продолжали углубляться в грунт, сверкая на солнце потными лицами и обнажённым торсом.
— Поторапливаемся, товарищи, братцы, — подгонял их комбат, — скоро тут будут. Нужно до наступления закончить траншею.
Бирюков умышленно допускал неуставное обращение «братцы» к подчинённым. Ему хотелось показать им своим отношением, что приговор трибунала не сделал их врагами, трусами, и предателями, и что он испытывает глубокое уважение к ним.
Все это видели и понимали, поэтому работали из последних сил, но с полной самоотдачей, чтобы не подвести командира.
Немецкий разведчик, сделав несколько кругов над позициями батальона, вдруг, снижая высоту, начал набирать скорость.
Пронзительный вой моторов привлёк внимание.
— Воздух, — взмыла чья-то надрывная команда.
В следующее мгновение, вдоль линии окопов, прошла длинная пулемётная очередь.
— Ложись!
Бойцы попадали в траншею. Вздымая земляные фонтанчики,
немец поливал их сверху, максимально снизив высоту. Казалось, что до него можно дотянуться рукой. Пройдя вдоль всей линии, он набрал высоту, заходя на очередной круг.
— Вот же сучий кот, — выругался кто-то ему вслед, поднимая голову.
Ревя мотором, немец повторил манёвр. Второй заход оказался более точным. Оставляя кровавый след на потных спинах солдат, он пошёл на следующий круг.
— Понравилось падлюке летать, — процедил сквозь зубы Паршин, лёжа возле Арсения.
— Этак он нас безнаказанно будет свинцом поливать, пока у него патроны не кончатся, — ответил Сенька, и, выпрыгнув с окопа, выхватил винтовку из треугольника, стоящего неподалёку. Уперевшись спиной в стенку окопа, он положил локоть на колени, и, передёрнув затвор, стал выцеливать. Зайдя на очередной круг, вошедший в кураж немец начал с рёвом снижать свой самолёт для атаки. Застрекотал пулемёт. Фонтанчики пошли вдоль окопа, ища свои жертвы. Арсений сидел неподвижно, затаив дыхание. В какой-то момент, ему показалось, что он видит немецкий, звериный оскал в кабине самолёта, несущегося на него. Палец плавно спустил курок. Очередь со свистом легла рядом, и грузное брюхо самолёта, сверкнув крестами, пролетело над головой. Сенька вскочил в полный рост, и, передёрнув затвор, выпустил ему вслед ещё несколько пуль. Не до конца понимая, что произошло, он стоял и смотрел ему вслед.
— Ты достал его, лейтенант, — закричал под ухо Паршин.
Самолёт, дёрнувшись вверх, вдруг накренился, и стал стремительно снижаться. Все поднялись, наблюдая за ним. Вскоре он скрылся за пригорком, и горизонт озарил столп пламени, и клубы чёрного дыма.
— Горит.
— Подбил.
Вокруг слышались радостные возгласы, и ликование.
— Кто стрелял? — бежал вдоль окопа Бирюков, — кто стрелял?
— Бандурин стрелял, — закричал радостно Паршин, показывая на товарища.
Майор подбежал к ним.
— Боец — переменник Бандурин, — доложил Сенька, приложив руку к пилотке.
— Товарищ Бандурин, объявляю вам благодарность. — Бирюков пожал ему руку и обнял, не скрывая восторга. — Буду писать представление к правительственной награде, и ходатайство о вашем возвращении в часть.
— Служу трудовому народу. — Арсений с трудом сдерживал улыбку.