ГЛАВА 24
В больничной палате, под которую освоили кабинет русского языка и литературы, вовсю шли новогодние, подготовительные хлопоты. Полевой госпиталь, расположившийся в уцелевшем, трёхэтажном здании школы, на окраине недавно отбитого
у немцев небольшого городишка, готовился к встрече нового года. Фронт откатился километров на десять западнее, но разбитые улицы и дома красноречиво говорили о недавних жестоких боях. Две молоденькие медсестрички развешивали на окнах заготовленные накануне бумажные снежинки и самодельные гирлянды. Раненые, кто как мог, помогали им. Царило предпраздничное настроение. Несмотря на жестокие бои на передовой, и постоянный подвоз новых раненых, всем всё же хотелось хоть немножко прикоснуться к мирной жизни. Бойцы даже раздобыли где-то небольшую ёлочку, и установили её прямо напротив входа, возле памятника Ленину.
— Матвей Семёнович, давайте сюда.
Девчушка в белом халате ловко запрыгнула на подоконник.
Бандурин протянул ей один конец гирлянды, выполненной из газетной бумаги и раскрашенной акварелью. Она прицепила его на гвоздик, вбитый в обналичку. Матвей стоял внизу, аккуратно навесив длинное украшение на левую руку. Согнутая
в локте, она была закреплена на шейной повязке.
— Отходите туда.
Он прошёл к другому концу окна, девчонка приставными шагами передислоцировалась по подоконнику. Большие окна школьного класса, заставленного панцирными кроватями, приобретали весёленький вид. Снежинки и гирлянды закрыли наклеенную крестами бумагу, защищавшую стёкла от разрывов. Все были заняты украшением своей палаты. Раненые бойцы шутили и смеялись, поднимая друг другу настроение.
— Марусь, а правда бают, что на новый год к нам артисты
приедут? — поинтересовался у одной из сестричек молоденький
паренёк, стоя оперевшись на костыль.
— Да, говорят, приедут, — звонким девичьим голосочком
отозвалась она. — Вроде из самой Москвы артисты будут.
Паренёк присвистнул от удивления. — Вот это да. Неужто
из Москвы?
— Ну, я за что купила, за то и продаю, — иронично отреагировала Маруся, — говорят, из Москвы, а там, как знать.
В палату открылась дверь и сунулась голова.
— Братцы, Бандурин есть тут?
Матвей повернулся, услышав свою фамилию.
— Самусенко, ты что ли? — узнал он в торчащей из приоткрытой двери голове своего товарища.
— Я, Матвей Семёныч, — расплылся в улыбке Андрей, заходя
в палату.
— С наступающим, товарищи, — поприветствовал он присутствующих. Его радостно поздравили в ответ.
— Заходи-заходи, братец, — отозвался паренёк на костылях.
Бандурин подошёл к нему и они обнялись, стараясь не прикасаться друг ко другу, ранеными руками.
— А я списки выздоравливающих глянул, смотрю, фамилия
знакомая, — объяснял Самусенко, — дай думаю, посмотрю.
И точно.
— Пойдем, выйдем, — предложил Матвей.
В длинном коридоре, заставленном кроватями, тоже просматривался приближающийся праздник. На потолке и пошарканных стенах висели снежинки, гирлянды, разные причудливые фигурки. Над входной дверью, был прикреплён плакат
с акварельной надписью «С новым 1943 годом!»
— Ты давно здесь, Семёныч?
— Да уж четвёртую неделю. Немного зацепило, уже выздоравливаю.
— Ну, слава Богу, а я уж и не надеялся свидеться. Ох, и силь-
но потрепали нас. — Самусенко потёр раненую руку.
— Да, сильно, — подтвердил Бандурин задумчиво. — Почи-
тай, вся дивизия легла, подчистую.
— Ты-то, как выбрался, — продолжал задавать вопросы Андрей.
Матвей молчал, вопросительно глядя на собеседника.
— Дружище, как брат мой? — не дождавшись от него инициативы, спросил он.
— Оф-ф, извини, не подумал сразу, — сконфузился Самусенко за свою недогадливость. — Всё хорошо с братом, — поспешил он успокоить товарища. — Мы тогда по темну выбрались, из котла, нас санбатовцы нашли. Вернее конь сам вывел. Андрюху сразу прооперировали и отправили в тыл. Семь пуль из ног
вытащили, но хирург сказал, жить будет. Так что не волнуйся за брата. Скорее всего, опосля лечения домой поедет. Сильно ему досталось, ну да ничего, Бог милостив.
— Слава Тебе, Господи, — возрадовался Матвей. — главное,
живой.
— Да живой, живой. Живее всех живых. Всё хорошо будет, —
убедительно похлопав друга по спине, заключил Самусенко.
— А мы через час после вас пошли. У деревушки какой-то
наткнулись на немцев, с боем прорвались. Там меня и зацепило. — Он погладил руку. — Пуля навылет прошла, кость цела. Думаю, через недельку вернусь в строй.
— Гутарят, дивизию нашу расформировали, не слыхал? — задумчиво поинтересовался Самусенко.
— Не, не слыхал.
— Вроде и комдив погиб, и начштаба, и комиссар.
— Да, комдив на моих глазах погиб, — оперевшись на подоконник и глядя в окно, подтвердил Бандурин. За окном несколько бойцов, в накинутых поверх пижам шинелях,
и в ушанках, украшали ёлку. Шустренькая медсестричка помогала им.
— И Кондратьев тоже погиб, — после небольшой паузы добавил он. — Добрый был казак, и погиб достойно.
— Да все наши казаки достойно погибли, — поправил его
Андрей, — ни один не побежал, вся дивизия геройская. Дорогой ценой, а всё же мы их удержали. — Он утвердительно ударил кулаком по подоконнику.
— Да брат, все герои, до одного, — согласился Матвей. — Помяни Господи грешные души их, и упокой во Царствии Твоём.
Они оба перекрестились.
Весь следующий день в госпитале кипела привычная работа.
Уже с утра прибыло несколько машин с ранеными. Тяжёлых экстренно оперировали и отправляли в тыл, легкораненых оформляли на лечение тут. Выздоравливающие отправлялись в свои части, или, получив новое предписание, отбывали на фронт.
Несмотря на то, что немцы, активизировавшись, перешли в наступление, и на некоторых участках прорвали оборону, артисты всё-таки приехали. Тридцатого декабря состоялся праздничный концерт. Расположившись в кузове «полуторки», нарядно одетая девушка красиво пела под аккомпанемент баяна.
Остальные артисты ждали своей очереди рядом. Все, кто мог ходить, расселись полукругом возле импровизированной сцены,
повытаскивав на улицу стулья и лавочки. Около сотни раненых и персонала с наслаждением смотрели концерт, укутавшись
в свои шинели и ватники. Кто-то лицезрел его, высунувшись
в окна своих палат.
— Хорошо поёт, — шепнул Самусенко Матвею.
— Да, красивый голос, — поддержал его тот.
— И сама дивчина в соку, — как мартовский кот на сметану,з ыркал на неё Андрей. — Ты смотри, какие формы, а Семёныч, прям бы…, — Самусенко многозначительно выдохнул.
Бандурин глянул на него с хитринкой.
— У тебя жена то е?
— А как же? Имеется, конечно, — кивнул Андрей.
— Так что ж ты артистку-то всю уже облизал глазами? — с усмешкой подковырнул его Матвей.
— Семёныч, ты совесть-то имей, я жену полгода не видел, — переводя разговор в шутку, улыбнулся тот, — за неимением, хоть артисткой полюбоваться.
— А жинку я свою люблю, она у меня дюже справная, — как бы смакуя слова, обозначил Самусенко приоритеты. — Вот домой возвернусь, — продолжил он, — месяц с неё слезать не буду. Потом слезу, водички колодезной попью, и опять на неё. И так, покуда ни помру.
— Так ты боров оголодавший, её быстрее заморишь, — прыснул смехом Бандурин.
— Ничего, сдюжит.
— Э брат, тебе, похоже в окопы уже пора, от греха подальше.
А то, больничные кровати тебя на дурные мысли наводят, — продолжал посмеиваться над ним Матвей.
— Да что ж в них дурного? Муж любит жену, вроде всё нормально, — парировал его шуточки Андрей.
— Так конечно нормально, я что, спорю что ли?
Благодарные зрители аплодировали артистам, кто как мог.
Кто-то хлопал здоровой рукой об коленки, иные друг другу по ладошкам. Концерт продолжался. Одну песню сменяла другая.
— Немцы-ы — вдруг, сквозь музыку послышался истошный крик, — немцы прорвались.
Музыка внезапно замолчала. Раненые повставали со своих
мест, крутя головами по сторонам, пытаясь понять, кто кричит.
— Немцы-ы. — На полном скаку к ним летел всадник, крича
во всё горло.
Бойцы в растерянности заметались.
— Быстро все в корпус, — скомандовал главврач, с майорскими шпалами на петлицах. Раненые метнулись к входным дверям.
Артистка стояла в недоумении, крутясь по сторонам.
— А нам куда? — вопросительно развёл руками баянист, глядя на руководителя труппы.
— Уезжайте, — крикнул им главврач, — быстрее в автобус и уезжайте.
Все артисты побежали к своему автобусу, который стоял неподалёку. Водитель завёл мотор.
— Быстрей, быстрее, — подгонял их руководитель, стоя
на подножке.
Последние на ходу запрыгнули в тронувшийся автобус. Через мгновение он с грохотом подлетел вверх, и завалившись на бок, загорелся. Немецкий танк лупанул по нему прямой наводкой. Самусенко, бегущий к больничному входу за Бандуриным, затылком почувствовал взрыв. Через разбитое лобовое стекло лежащего на боку автобуса, выкарабкивалась та самая певица, которая несколько минут назад пела красивым голосом, радуя
зрителей. Её длинные, чёрные волосы слиплись от крови. Она то и дело касалась своей головы, пытаясь понять, откуда идёт кровь.
— Семёныч, — крикнул Андрей, — артистка. — Бандурин обернулся.
Они оба рванули к горящему автобусу. Рядом легла пулемётная очередь. Немецкий танк, в сопровождении двух мотоциклеток, двигался в их сторону.
— Давайте, давайте, товарищ артистка, — крикнул Самусенно, хватая её здоровой рукой. — Руку давайте.
Она, не понимая, что происходит, смотрела на них отрешённым взглядом.
— Что смотришь, руку давай, — гаркнул Матвей.
Они схватили её за руки и, потянув на себя, вытащили наружу. Совсем рядом звякнули несколько очередей.
— Есть кто живой, — сунув голову в образовавшийся проём,
спросил Андрей. Никто не ответил.
В окутанном чёрным дымом и огнём салоне, вповалку лежали окровавленные тела артистов.
— Давай, быстро за памятник её, — скомандовал Бандурин.
Скрываясь за дымящимся автобусом, они дотащили раненую
девушку до памятника Ленину, рядом с которым стояла наряженная ёлка. До больничного корпуса было метров пятьдесят.
Танк, миновав подбитый автобус, остановился, прям напротив входа. Мотоциклы встали по обе стороны от него, направив свои пулемёты на госпиталь. Один из мотоциклистов вышел вперёд. Пулемётчик остался в люльке.
— Мине надо врач, — на ломаном русском закричалн емец. — Идти к нам, и никто не убивает.
Во всех окнах, сквозь бумажные украшения торчали головы,
наблюдая за происходящим.
— Повторять ещё раз, у нас там ранени, — он показал в сторону, откуда они приехали, — надо врач ехать с нами, и никто не убивает.
Все молча наблюдали, прячась за украшениями. Ничего
не происходило. Госпиталь ощетинился безмолвной тишиной.
Бандурин с Самусенко, выглядывая из-за новогодней ёлки, смотрели на происходящее сбоку. Артистка сидела, оперевшись спиной на памятник, прикрывая рукой рану на голове.
— Повторять один раз, врач ехать с нами, или ми будет стрелять.
Немец поднял вверх руку, в готовности дать команду
«огонь». В этот момент дверь открылась, и на крыльцо вышел
главврач. Он спустился и подошёл ближе к немцу. Тот взял его
на прицел автомата, висящего на животе.
— Ви кто? — спросил мотоциклист.
— Я хирург.
— Ви ехаит с нами. Шнеля. — Немец показал дулом автомата
в сторону своего мотоцикла.
— Хочешь, чтобы советский офицер в плен добровольно сдался, гнида? Лучше уж сдохнуть.
— Майор выхватил пистолет из-за пояса, и выстрелил ему в лицо. Тот, не ожидая такого поворота, не успел отреагировать, и рухнул на землю, забрызгав снег кровью. В следующую секунду он сделал несколько выстрелов по пулемётчику, сидящему в люльке, и упал на землю. Над ним просвистела автоматная очередь. От негодования и презрения к наглости этого русского, немцы открыли огонь по окнам. Стёкла со звоном посыпались вниз. Танковый пулемёт, с жадной ненасытностью, обильно поливал окна и стены госпиталя. Мотоциклетный пулемёт вторил ему.
— Давай, Андрюха.
Бандурин, выпрыгнув из-за новогодней ёлки, схватил одну
из табуреток, стоящих полукругом возле «полуторки», ещё
недавно служившей сценой. Самусенко последовал его примеру.
С бешеными воплями они преодолели десять метров, отделяющие их от мотоциклистов. Те, не успев понять, что происходит,
поплатились за сво нерасторопность. Держа стулья здоровыми
руками, казаки, что было сил, обхаживали ими растерявшихся
немцев, ломая им шеи. Оба мотоциклиста обмякли, под градом
тяжёлых ударов. Танковый пулемёт, не замечая происходящего
сбоку, продолжал работать, разрушая остатки рам и стёкол. Матвей запрыгнул на броню, и, скинув с себя шинель, накрыл ею
смотровую щель. Пулемёт замолчал. Не ожидая сопротивления
от горстки раненых, безоружных русских, немецкий танк, как слепой котёнок, попятился назад. Уперевшись в догорающий подбитый автобус, он остановился.
— Неси гранаты, зараз рванём их к чёртовой матери, — кричал Бандурин, стуча ножкой от табуретки по люку, стараясь запугать немцев.
Не видя куда ехать, и что происходит снаружи, танкисты притихли, вслушиваясь в русскую речь.
С земли поднялся главврач. Хромая на окровавленную ногу, он подошёл к мотоциклу, в люльке которого лежал застреленный им немец, и призывно махнул рукой. Самусенко подбежал к нему.
— Сними с него каску, — скомандовал офицер, — сейчас выкурим их.
Андрей незамедлительно исполнил приказ.
— Отойди, чутка в сторону, — наводя свой пистолет на топливный бак мотоцикла, попросил майор.
Он выстрелил в бак, и из отверстия хлынул бензин.
— Каску подставляй, что смотришь, — рявкнул он на замешкавшегося Самусенко. Тот, быстро поднёс немецкую каску к струе.
Несколько бойцов из госпиталя подбежали к ним на помощь, кто-то тащил в корпус раненую артистку.
— Как там? — спросил главврач.
— Есть убитые и раненые, — ответил один из подбежавших, — вы там нужны, товарищ майор.
— Самусенко, — скомандовал офицер, — облить бензином,
выкурить, всех уничтожить, офицера ко мне. Нужно поговорить с ним.
— Есть взять офицера, — отозвался Андрей.
Майор похромал в сторону потрёпанного госпиталя.
Набрав несколько касок бензина, бойцы тщательно облили
танк. Зажёгши сухую ветку, от горящего рядом автобуса, они
подпалили его. Вооружившись трофейными автоматами мотоциклистов, раненые дождались, когда из задымлённой машины
полезут немцы. Сделав всё, как сказал майор, бойцы привели
офицера к нему. Выяснив у него на немецком, кто они и откуда
здесь появились, главврач приказал его расстрелять.
— Ну, что он сказал, товарищ майор? — с нетерпением ждали пояснений бойцы.
Офицер сидел на стуле, с перевязанной ногой.
— Да ничего страшного, — поведал он о разговоре с немцем, — наши им всыпали, как следует, так этих послали сюда за врачом и медикаментами. Много у них раненых, говорит, а хирургов нет. Так они решили нашими руками своих лечить.
Он немного помолчал.
— Ну вот и прокатились, только праздник нам испортили, да
артистов загубили, сволочи.
— Кстати, а как там артистка-то наша, жива? — поинтересовался Самусенко.
— Жить будет, — ответил майор, — вовремя вы её вытащили.
Главврач обвёл всех глазами.
— Бандурин и Самусенко, объявляю вам благодарность за слаженные действия. Если бы вы вовремя на них с табуретками не набросились, конец бы нам всем пришёл. Буду ходатайствовать о представлении вас к правительственной награде.
— Служим трудовому народу, — вытянувшись перед офицром, в один голос прочеканили они.
— Ну, что бы ни было, а завтра всё таки новый год, — продолжил майор, — который, будем надеяться, принесёт нам победу.
Через десять дней в госпиталь приехали офицеры за пополнением. Бандурин вошёл в кабинет, в котором сидела выписная комиссия. Рядом с врачом, что-то записывал в свой блокнот капитан — кавалерист. На груди Матвея гордо красовались два ордена отечественной войны.
— Наслышаны о ваших подвигах, товарищ Бандурин, — похвально встретил его незнакомый офицер
— Служу трудовому народу, — вытянулся он по команде смирно.
— Как рука?
— В полном порядке, товарищ капитан.
— Ну, вот и отлично. — Офицер что-то записал в блокнот.
— С Сибири, значит, вы?
— Так точно, с Сибири.
— Хорошо. А с лошадьми у вас как?
— В каком смысле? — не понял Матвей вопроса.
— Ну, лошадей вы знаете?
— А, это? Так какой же казак лошадей-то не знает. Всю жиз-
ню свою с ими.
— Вот и отлично. Вы пока свободны. Собирайтесь. Через тридцать минут выезжаем. Там во дворе подвода, принимайте.
— Есть, — козырнул Матвей, и, развернувшись кругом, вышел.