Меня зовут Пётр, мне сорок три, и я умею пить. Не просто «тяпнул сто грамм после работы», а так, чтобы забыть, кто ты, где ты и почему нос не дышит.
Но не всегда так было. Когда-то я был нормальный — жена красивая, сын — пацан, как в рекламе памперсов, работа — слесарь на заводе, коллектив — свои. Всё было... потом не стало.
Началось всё пару лет назад. Завод потихоньку начал гнить изнутри: зарплаты урезали, премии отменили, начальство сменилось, пришли молодые — с амбициями, но без мозгов. Я держался, не срывался. Даже шутил — мол, если нас и уволят, то с фанфарами и медалями «За выслугу лет по нищете».
Жена — Лена — тогда ещё верила в меня. Утром кофе, вечером ужин, обнимашки. А потом я как-то раз пришёл домой под шафе, с дня рождения коллеги. Ничего страшного, казалось бы. Но ей было страшно. Она отцовского пьянства натерпелась, и по её глазам я понял: мне сейчас простят, но второго раза не будет.
Второй раз случился через месяц. А потом третий. Потом уже и не считал.
Поначалу я оправдывался — мол, стресс, устал, с кем не бывает. Потом — прятал бутылки, врал, вытирал губы перед дверью. Потом — открыто бухал, потому что устал врать.
А она — боролась.
Истерила, плакала, угрожала, молчала. А потом — однажды вечером, поставив сыну мультик и налив мне чай, сказала:
— Петя. Ты катишься. А я не буду за тобой бежать.
Я тогда только хмыкнул. Думал, временное.
Сын смотрел на меня уже по-другому. Не как на супергероя, как раньше. А как будто чего-то боялся.
— Пап, ты опять злой? — как-то спросил он, когда я с похмелья кричал на кастрюлю, в которой ничего не было.
Я ушёл из дома через четыре месяца после того разговора. Не то чтобы меня выгнали сразу. Нет. Я сам ушёл.
Точнее, она выгнала — но я сделал вид, что сам. Собрал пакет с вещами и гордо хлопнул дверью. Где ночевать — не думал. Сердце кипело, гордость гремела, ноги шли куда-то, как в тумане.
Теплотрасса у рынка — вот где я осел. Вася, мой сосед по бетону, был философ. Говорил, что в жизни важно не упасть, а красиво лечь. У него был взгляд бомжа с дипломом.
Мы иногда находили еду у "Магнита", пили настойку боярышника — я думал, хуже быть не может. Но ошибался.
Хуже — это когда мимо проходит твой сын, а ты прячешься, как вор. А потом он тебя находит сам.
Тихо, без осуждения.
— Пап, пойдём домой.
— Меня туда не пустят. Мама...
— Я скажу.
И он берёт меня за руку. Идёт рядом. Молчит. И мне вдруг становится так стыдно, будто я перед всей страной голым стою.
— Мама не злая, если ты по-настоящему исправишься, — вдруг говорит он.
Я иду, как на расстрел.
Дверь. Звонок. Шаги. Открывает она.
Она стояла в дверях, с прищуром, как будто вглядывалась не в меня, а сквозь. Как в грязное окно.
На ней был старенький домашний халат, пушистый, с облезлыми котами. Такой носила только когда злилась и ей было наплевать, кто что подумает. В нём она принимала решения. Один раз — выбросила старый сервиз. Второй — забрала у свекрови ключи. Третий…
Я опустил глаза. Сын молчал, стоял рядом.
— Он сам пришёл, — выдавил я, хрипло.
— А ты что? — Лена сложила руки на груди. — Случайно мимо шёл?
Я хотел пошутить, что мол, магнитом притянуло, но понял — не до шуток.
Молчал.
— Проходи, — вздохнула она. — Только в прихожей раздевайся, воняешь как мусорный контейнер. Постираю всё в машинке или сожгу лучше.
Я снял ботинки, шагнул в квартиру. Она пахла — домом. Плитой, чистым бельём, сыновьим шампунем с запахом яблока.
Пока я медленно двигался в сторону кухни, Лена хлопнула дверью ванной.
— Душ. Срочно. И с мылом. Не облизывайся там, как кот.
Я зашёл в ванну, посмотрел в зеркало. Чёрт. Кто это? Щёки впали, глаза тусклые, волосы слиплись. Лицо — как в комках бумаги: мятая, уставшая, забытая версия меня.
Постоял. Потом медленно разделся, залез под воду. Горячая струя пробивалась до самых костей, словно вымывала из меня всё это мусорное время.
Когда вышел — на табуретке у двери лежала чистая футболка и старые домашние штаны.
На кухне — миска борща. Полная, как я любил: с мясом, с картошкой, с капустой, со сметаной, с зеленью.
Рядом хлеб. И чай.
И Лена — сидит, смотрит в окно.
Я не садился сразу.
— Слушай, Лена… — начал я, но она подняла руку.
— Съешь сначала. Потом поговорим. Не люблю, когда мне воняют из пустого желудка.
Я сел. Ложка дрожала в руке. Первый глоток — и будто что-то внутри защёлкнулось. Как в детстве, когда мама укрывала пледом. Как на морозе, когда заходишь в тёплую избу. Как прощение.
Глотал и ел, как зверь. Слёзы — сами. Я их не звал.
Лена молчала. Только чуть дрогнуло в уголке губ. И вдруг:
— Петя. Это твой последний шанс. Слышишь? Последний. Не бросишь пить — выгоню. Без воплей. Без шансов. Без разговоров. Всё.
Я знаю, ты не дурак. Но ты себя уже почти убил. И нас заодно. И сына.
Я поднял глаза.
— Я понял.
— Не надо мне «понял». Покажи. Делами. Не словами.
На следующее утро у меня тряслись руки. Я не спал почти — лежал и слушал, как в соседней комнате дышит сын. Лена дремала рядом, но между нами было километров сто — не ближе.
Хотелось выпить. Не по приколу, не ради веселья, а просто — чтобы перестало зудеть в костях. Сигнал в голове: "глотни, станет легче".
Но я не пошёл.
Я сварил овсянку. Поставил чайник. Убрался в прихожей.
Сын пришёл завтракать — удивился.
— Это ты готовил?
— Ну а кто ж ещё. Гномы?
Он хихикнул. Давно я не слышал его смеха. Я чуть не расплакался от этого звука.
На работу я вернулся через неделю. Бригадир — Палыч — сразу прищурился.
— Слышал, ты с трассы вернулся. Не замёрз?
— Не-а. Прогрелся борщом.
— Надолго?
Я пожал плечами.
— Надеюсь.
Он ничего не сказал. Только сунул мне перчатки и указал на пресс.
Сначала было тяжело. Кололи руки, спина. Потом — легче. В перерыве я не курил с пацанами и не нюхал их дешёвый самогон. Сидел с термосом. Иногда читал газету, как дед.
Они смеялись. Потом — перестали. Потом — здоровались.
Прошёл месяц. Я ещё ни капли. Не потому что герой. Потому что боюсь. Потерять снова.
Каждое утро — чай с сыном. Каждый вечер — разговор с Леной. Пока сдержанный, но честный.
И вот что я скажу.
Иногда всё, что нужно — это миска борща и последний шанс.
Только надо не просрать его.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории 👍