ГЛАВА 19
Советский Союз экономически был не готов к войне, поэтому Сталин всячески оттягивал её начало. Идя на различные компромиссы, он надеялся на то, что ещё несколько лет мира позволят нарастить мышцы. Гитлер это тоже понимал, и,
не оправдав ожиданий советского правительства, нанёс свой
вероломный удар. Молниеносное и стремительное наступление
германских войск по всем фронтам, застало Красную армию врасплох. Полки, дивизии, и целые армии попадали в окружение. Неся огромные потери, некоторым из них удавалось выйти. Советские военачальники не изучали тактику ведения боёв и выхода из окружения. Они были настроены на быстрые операции, на чужой территории. Всему приходилось учиться по ходу и «дорогой ценой». Сотни тысяч советских военнослужащих оказались в плену.
— Поторапливайтесь, поторапливайтесь, — подгонял пленных бойцов офицер в немецкой форме, на чистейшем русском
языке.
— Вы сами сделали свой выбор. Могли бы сейчас, как настоящие воины, вместе с братским, немецким народом, бить большевистскую заразу, освобождая от неё свою Родину. Но нет же, вы теперь, как рабы, будете рыть землю.
Он ходил вдоль рва, постукивая тросточкой по ладони. Потные от интенсивной работы солдаты, копали оборонительные
сооружения в мокрой апрельской земле. Снег только-только сошёл, и липкая грязь приставала к лопатам и сапогам, что усложняло процесс. Немцы, встретив упорное сопротивление, переходили в оборону. Силами советских военнопленных, копались километры окопов, и заливались бетонные доты. Сотни пленных солдат пригнали на этот участок. Как муравьи, они распределились на протяжении нескольких километров траншеи, и углублялись в землю под пристальным надзором автоматчиков.
Офицер продолжал свою агитационную речь, возвышая голос.
— Я искренне не понимаю вашу большевистскую идейность.
На чём она основана? Ну ладно, поначалу вы были одурманены
построением светлого будущего, равноправия, уничтожением
царизма. Но сейчас, по прошествии четверти века, неужели вам
ничего не видно? Что вы имеете? Сотни тысяч невинных людей
гниют в сталинских лагерях, грабительские колхозы, где один
трудяга должен кормить двух трутней, у которых руки из задницы растут. Весь цвет нации вынужден скитаться по чужим углам, в то время, когда страной управляет шайка необразованных каторжников. Вот и сейчас, вас, как скот, гонят на убой, обрекая на плен и бесчестие. Что вас ждёт по возвращении? Лагеря, позор, забвение, и поражение во всех правах вас и ваши семьи. Вы для своей страны уже в любом случае предатели и изгои. Вам уже вовек не отмыться от плена. Так для чего обрекать себя на жалкое существование в стране советов, когда можно жить героями и освободителями в великой России в составе великой Германской империи? Любой из вас, прямо сейчас, может воткнуть лопату в землю и выйти сюда. Это будет означать ваше согласие на сотрудничество, и соучастие в освободительной миссии великой Германии. Каждый из вас, кто встанет в ряды германской армии и направит все свои силы на борьбу с ненавистным большевизмом и на освобождение России от красного
ига, получит в вечное пользование землю, дотации на формирование частного хозяйства, пенсионные льготы, а также покроет своё имя неувядаемой славой. Я делаю вам это предложение в последний раз. Отказ от него сделает вас вечными рабами и тут, и там, если Бог даст вам когда-нибудь вернуться домой.
Изнурительный труд в плену, и заманчивые речи немецкого
агитатора сделали своё дело. Около двадцати человек, оставив свои лопаты торчать в земле, вышли, и встали в строй лицом к окопу. Остальные продолжали копать, не поднимая голов.
— Отлично, — восхитился немец своей работой.
— Вы сделали единственно правильный выбор, и я вас
с этим поздравляю. Вас немедленно освободят, и вы, в рядах
германской армии, продолжите освободительную борьбу.
Вышедшие пленные, стояли, слушая его речи, избегая взглядов товарищей, оставшихся работать. Те, время от времени поглядывали на них, стараясь поймать их взгляд.
— Но для начала, вам нужно доказать искренность своего
решения, — продолжил офицер.
— Вы уже практически солдаты великой германской армии,
перед вами ваши враги. Это фанатичное, большевистское быдло
не достойно жить на этой земле. Вы хозяева своей жизни, они скот для забоя. Вам решать, кому из них ещё поработать, а кому отправиться к своему большевистскому богу, хотя у них даже и его нет.
Немец засмеялся, вынув из голенища сапога две финки. Он
протянул их двум первым стоящим в строю.
— Делайте своё дело, перед вами не люди, перед вами тупой скот, заслуживающий только смерти.
Солдаты стояли, потупив головы, разглядывая своё новое
оружие против товарищей. Остальные топтались на месте в ожидании своей очереди.
— Как ваши фамилии? — обратился офицер к своим новоиспечённым вассалам.
— Бывший красноармеец Петренко, — ответил один из них.
— Бывший ефрейтор Луговской, — добавил второй.
— Выполняйте приказ, солдаты, — закричал агитатор, показав на лице раздражение их промедлением.
Те, сделали робкий шаг вперёд, сжимая в руках финки.
— Ну, — прокричал офицер им вслед.
Они медленно пошли к окопу, где стояли, глядя на них, их товарищи.
— Паршин, Конюхов, Бандурин, — прошептал капитан Сидихин.
— Если подойдут к нам, валим их, а там будь что будет. Передайте остальным.
Паршин продублировал команду капитана стоящим неподалёку бойцам, которые тоже застыли в ожидании развязки происходящего. Луговской шёл прямо на них, не поднимая головы.
Через мгновение, он остановился и поднял глаза. Перед ним стоял Арсений, оперевшись на лопату, торчащую из земли.
— Прости, — прошептал ефрейтор, еле выдавливая из себя слова.
— Я не хотел.
Сенька спокойно смотрел ему в лицо.
— У тебя дети есть, Луговской? — ошарашил он его своим вопросом.
— Да, — замешкался тот.
— Сын и дочь. Мне ради них нужно выжить, — дрожащим голосом промямлил он.
— Выполняйте приказ, хватит их исповедовать, — прокричал за спиной немец.
Ефрейтор поднял дрожащую руку с финкой.
— Ты жалок, Луговской, и мне жаль твоих детей. Такие мрази, как ты, не должны размножаться. Ты обрёк весь свой род на вечное проклятье.
Арсений плюнул ему в лицо. Тот, заорав нечеловеческим голосом, замахнулся, и в тот же миг обмяк. Сидихин проломил ему голову своей лопатой. Он грузно рухнул на землю. В следующий момент лопата впилась в горло Петренко. Немецкий офицер выхватил пистолет из своей кобуры, и выстрелил два раза в грудь капитану. Тот упал.
— Лучше умереть, сражаясь, — прошептал он, и закрыл глаза.
Сенька рывком выдернул финку из руки мёртвого ефрейтора, и броском вонзил её прямо в сердце немецкого агитатора. Тот, взвизгнув, повалился на землю и замер. Опешившие от такой наглости, и никак не ожидавшие такого поворота событий автоматчики, чуть помешкав, открыли огонь по пленным. Те, попадали в свой не дорытый окоп, укрываясь в нём от разящего свинца. Стоящие в строю перед траншеей, несостоявшиеся бойцы вермахта, кинулись врассыпную, падая, поражённые прицельным огнём. Один из них выхватил пистолет из руки убитого
офицера, и сделал несколько выстрелов по автоматчикам. Двое
немцев упали.
— В атаку, братцы, — воспользовавшись ситуацией, заорал что есть мочи Арсений, и схватив лопату, кинулся на немцев. Все как один, обречённые на смерть пленные бойцы, рванули за ним. Успев пробежать несколько шагов, Сенька упал. Атакующие падали, как скошенная трава, но всё-таки, некоторым удалось приблизиться к автоматчикам на расстояние удара, рубя их наотмашь лопатами. Ужас наполнил глаза немцев. Некоторые
из них попытались убежать, но были зарублены вкусившими вкус крови и победы бойцами.
— Ты живой, лейтенант? — подбежал запыхавшийся Паршин к Арсению.
Тот лежал в окровавленной гимнастёрке, придерживая раненую руку. Перед траншеей, вповалку, раскинулись убитые, поднявшиеся в свою последнюю атаку. Кто-то, из оставшихся в живых, тащил раненых, кто-то бежал сломя голову, скрываясь за неровностями ландшафта.
— Живой, — сквозь зубы процедил Сенька. — Только руку не чувствую. Помоги подняться.
Паршин, сидя на корточках, положил его руку к себе на шею, и встал, поднимая за собой командира. Тот застонал от боли, ели сдерживаясь, чтобы не закричать. К ним подбежал
запыхавшийся Конюхов, держа в руке немецкий шмайсер. Всё его лицо и руки были в чужой крови.
— Живы, слава Богу.
— Живы. Только лейтенанта зацепило, — прокряхтел Паршин от напряжения.
— Давай подмогну.
Старшина подхватил раненого с другой стороны.
— Уходить нужно, нашумели мы добренько, сейчас сюда вся
немчура сбежится, — приговаривал он, придерживая Сеньку.
— Держись, казаче, прорвёмся. Гляди, какую мы им трёпку устроили, — подбадривал его Конюхов.
— Ты идти-то можешь?
— Да вроде ноги шевелятся, — морщась от боли, ответил тот.
— А ну постой.
Старшина метнулся к лежащему неподалёку немецкому
офицеру, который ещё несколько минут назад браво вышагивал
вдоль окопов, проповедуя о величии германской армии. Он перевернул его, и вынул из груди финку. Распоров ей рукав гимнастёрки у убитого бойца, и сделав из него перевязочный материал, Конюхов туго перетянул Сенькину рану.
— Держи, лейтенант, — он сунул финку ему в голенище сапога.
— Это тебе на память. Уж больно лихо ты ей управляешься.
Арсений натянул улыбку, превозмогая боль.
— Всё, уходим, — скомандовал он.
Придерживая раненого лейтенанта, они побежали прочь.
Уже начало темнеть, когда их остановила команда, «Стой».
Передовой секрет, издалека заприметив приближающихся, вышел к ним навстречу.
— Оружие на землю.
Старшина почувствовал, как в его спину упёрлось дуло автомата. Опустив на землю носилки, сооружённые из двух жердей,
на которых лежал Арсений, он снял с шеи трофейный шмайсер, и кинул под ноги.
— Руки вверх.
Они медленно подняли руки.
— Кто такие?
— Младший лейтенант Паршин, и старшина Конюхов, с нами
раненый, лейтенант Бандурин, — доложил Николай.
— Летом сорок первого, выходя из окружения, в составе 494 стрелкового полка, попали в плен. Сегодня сбежали.
— Ещё одни. Да сколько же вас сегодня будет?
— Ладно, сопроводим вас в особый отдел полка, там решат, куда вам дальше.