ГЛАВА 20
— Ну, давай рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всё по порядку.
— Я уже сто раз всё рассказал.
— А ты в сто первый расскажи.
Арсений сидел на табуретке, напротив стола, на котором
что-то писал молоденький, плечистый лейтенант. На углу неровно лежала стопка папок, с личными делами вышедших окруженнев и пленных. Пошарканные стены, с покрашенными в грязно-голубой цвет панелями, навевали уныние и казённый не уют.
Из его перебитого носа текла кровь. Рассечённая бровь опухла, и нависла над глазом. Каждое слово доставляло боль разбитым и распухшим губам. Два месяца, проведённые в контрационном
лагере НКВД, давали о себе знать. Все окруженцы и бежавшие из плена бойцы и офицеры, должны были пройти «чистилище» спецлагерей, которых к сорок второму году было создано более двадцати. Им нужно было доказать то, что они не сдались в плен, бросив оружие, не сотрудничали с немцами, и уж тем более не были завербованы и заброшены в тыл с особым заданием. Это удавалось далеко не всем. Многих ждали лагеря, а кого-то и расстрел. Но те, кому всё-таки удалось доказать свою невиновность, возвращались в действующую армию, в составе
штрафных подразделений.
— Мне больше нечего добавить, — ответил Сенька, и отвернулся к окну с неказистыми решётками, за которыми была другая жизнь. Там, за этим окном, шла война, там люди знали, для чего живут, и за что умирают, в отличии от тех, кто был по эту сторону.
Арсений потерял счёт времени. Он не знал, какой сегодня день и число. Всё его пребывание в лагере слилось в сплошные допросы и побои. Уже не было никаких моральных сил. Хотелось просто закрыть глаза, открыть, и оказаться далеко - далеко отсюда. Хотелось подняться под немецкие пули, и идти
в атаку, хотелось сесть в свой танк, и бить, бить, бить. Хоть что-то, только не сидеть здесь, перед этим лейтенантом, который ни разу не был в бою, и немца видел только на сатирической агитационной листовке.
— А вот мне есть что добавить, — процедил сквозь зубы офицер, спугнув как стайку воробьёв, Сенькины мысли о фронте.
Лейтенант отложил ручку, и посмотрел на него исподлобья.
На его скулах заиграли желваки. В тусклом свете, попадающем
через небольшое окно, казалось, что его глаза налились кровью, как у волка, вонзившего зубы в свою жертву.
— То, что ты мне тут сказки рассказываешь, да небылицы
всякие, это мне понятно. А вот послушай, как всё было на самом
деле. Вы, попав в плен, были завербованы, вместе с Паршиным
и Конюховым. Доставив вас к линии фронта, ваши хозяева организовали вам побег. Выстроив всё так, чтобы остальные пленные поверили в ваше чудесное освобождение, они обеспечили вам алиби. Убив при этом капитана Сидихина, который не поддавался вербовке. И нанесли тебе лёгкое ранение, для правдоподобности. Так вот, у меня один вопрос. С какой целью ваша диверсионная группа, направлена на этот участок фронта?
Он волчьим взглядом зыркал на свою жертву, сжимая в руке
карандаш.
— Ты ошибаешься, лейтенант.
— Это ты ошибаешься, сволочь продажная, — взорвался особист, переходя на крик, и кинул карандаш в лицо Арсению.
— Ты что думаешь, что можешь вот так вот запросто обмануть органы?
Офицер, возвысив голос, ударил ладонью по столу и встал,
навалившись своим могучим телом на руки.
— Подписывай признание, гнида, и может, поживёшь ещё.
— Да я, лейтенант, за жизнь не цепляюсь, — спокойно ответил Арсений, поднимая карандаш с бетонного пола, на котором
запеклись капельки его крови.
Он медленно поставил его в стакан с канцелярскими принадлежностями, стоящий на краю стола.
— Честь дороже жизни, слыхал такое?
— Слыхал, слыхал, — рявкнул, как собака особист.
— Вот только что-то ты не больно о чести своей заботился,
когда в плен сдавался, да с врагом сотрудничал. А теперь о чести вспомнил.
— Я об ней и не забывал. И в плен я не сдавался, а меня взяли, когда я все до последнего патрона в немцев выпустил, и с голыми руками им глотки грыз.
От обиды и горечи, у Сеньки по всему телу прошёл холодок.
— Ну-ну, много вас таких геройских, что ж ты пулю последнюю для себя не приберег?
— Я последнюю пулю немцу в рот засадил, а себя стрелять не стану ни при каком раскладе. Грешно это.
— Ага, давай ещё религиозную пропаганду мне тут до кучи
прогони, так я тебе полный букет устрою.
В кабинет вошёл старший лейтенант НКВД.
— Как продвигаются дела? — поинтересовался он у ведущего допрос.
— Да вот, упирается, гад, не хочет сознаваться. Утверждает, что геройски зарубили лопатами взвод вооружённых до зубов фрицев в лобовой атаке.
— Ну что ж, и вправду геройский поступок.
Офицер прошёл к столу и сел, лейтенант встал рядом.
— Да басни рассказывает он,товарищ старший лейтенант.
— А остальные что показывают?
Голос вошедшего был спокойным и мягким, как у школьного
учителя литературы.
— Да то же самое. Только подстроено всё это было, чтобы
внедрить диверсионную группу.
— Диверсионную группу, говоришь?
Офицер открыл папку и полистал её.
— Ладно, разберёмся. Оставь нас, лейтенант.
— Но Порфирий Прокофьевич, — возразил было тот.
— Выполнять, — возвысил он голос и строго посмотрел
на подчинённого.
— Есть.
Лейтенант козырнул и вышел за дверь.
— Бандурин Арсений Матвеевич, 1917 года рождения, уроженец Омской области, — прочитал офицер с его личного дела, перейдя на всё тот же, мягкий, учительский тембр.
— Сибиряк, стало быть?
— Нет, не сибиряк, сибирец я, — ответил Сенька.
— Это как так?
— Сибиряк, это житель Сибири, а я казак. Сибирский казак,
а казаки в наших краях сибирцами зовутся.
— А, вон оно что, — неподдельно удивился офицер.
— Не знал, не знал. Спасибо, что просветил.
— Да не за что.
Арсений пристально смотрел на сидящего напротив офицера. Ему уже было безразлично, что его казачье происхождение далеко не является плюсом в сложившемся положении, а скорее наоборот. Он понимал, что в личном деле, лежащем на столе перед старшим лейтенантом, написано и о судимости его отца, и по какой статье, и вся его подноготная, старательно собранная особистом. Он уже мысленно был готов ко всему, даже к расстрелу, поэтому не видел особого смысла молчать об этом.
— Значит, сибирец, — повторил задумчиво офицер.
— А я донец. Казак хутора Артановского Тишанской станицы
Хоперского округа Всевеликого Войска Донского. Пимонов Пор-
фирий Прокофьевич, дворянин. Сын казачьего офицера полного
георгиевского кавалера.
Сенька от неожиданности опешил. Офицер продолжил, видя
его недоумение во взгляде.
— Моего батьку в двадцатом годе расстреляли на пороге
собственного куреня, на глазах у семьи, из-за чего мы были вынуждены эмигрировать в Польшу. А вот сейчас, я сижу перед
тобой, в форме офицера НКВД. Вижу в твоих глазах вопрос,и отвечу на него. Но самое главное, знаешь, что нас с тобой объединяет?
Арсений сидел молча, от неожиданности такого откровения.
В кабинете зависла такая осязаемая тишина, что её можно было резать на порции. Старший лейтенант продолжил, не дождавшись ответа.
— А нас с тобой объединяет любовь к нашей с тобой общей
Родине. И я верю тебе, казак.
У Сеньки после этих слов к горлу подкатил ком. Он поёжился на стуле, что бы не подать виду, и не сумев сказать что-то в ответ, продолжил молча слушать офицера. Тот, видя, что находит контакт с подозреваемым, дальше излагал свои мысли, пытаясь свой монолог перевести в разряд диалога.
— Я вижу, что твой батька отбыл срок, и знаю за что. Но для меня это не важно. Ты думаешь, моего родителя расстреляли за то, что он мешок картошки украл? Нет. Его расстреляли за то же самое, за что твоего осудили. Тебе повезло больше. Кстати, как батька-то, жив?
— Да, живой, — продолжая пребывать в недоумении, ответил он.
— Дома, или воюет?
— Дома.
— Ну и слава Богу. Многие лета родителю твоему.
— Благодарствую.
В гражданской войне осталось много белых пятен, и слава
Богу, что нам с тобой не довелось в ней участвовать. А то, как
отцы наши жили, то с них и спрос. Самое главное, что бы они
перед Ним оправдались, а не перед людьми.
Офицер поднял палец вверх.
— Для меня важно только твоё сердце, важно понять тебя.
Но хочу, что бы и ты понял меня правильно.
— Я не солгал ни одного слова, — перебил его Сенька.
— Я тебе верю, и вижу разницу между попасть в плен,
и сдаться в плен. Но поверит ли суд? Вот смотри, что получается.
Тебе, орденоносцу, герою японской войны, доверяют роту молоденьких лейтенантов, для доставки на фронт. Вся рота погибает при непонятных обстоятельствах, в то время как ты, по твоим словам, ходил за водой. Дальше, ты с горсткой окруженцев прибиваешься к стрелковому полку, и в его составе продолжаешь
выходить из окружения. При этом попадаешь в плен, и восемь
месяцев работаешь на немцев, роя окопы и строя оборонительные сооружения, которые враг использует против твоей Родины.
И это в то время, когда страна, истекая кровью, прилагая титанические усилия, ведёт священную войну с лютым и беспринципным врагом. Теперь, ты попадаешь на самый сложный участок фронта, и чудесным образом бежишь из плена. Как ты думаешь,
суд должен поверить в твою искренность?
Арсений сидел, опустив голову, и слушал мягкий голос старлея. Картинка и впрямь была не в его пользу. Офицер продолжал свой всё-таки монолог.
— Вот тебе пример. Ты говорил, сколько вышло пленных, на призывы агитатора?
— Человек двадцать.
— Вот, человек двадцать. А есть у тебя уверенность, что все эти двадцать человек погибли в том бою? Думаю, что нет. Вот и представь, что посреди честных людей, которые попали в плен не из-за трусости, а из-за сложившихся обстоятельств, некоторые из этих гнид сейчас также добрались до фронта, и с преданными глазами доказывают, что они свои. Вот как их вычислить?
Просто дать оружие и всё, иди, воюй дальше? А червяк то уже в сердце, и рано или поздно он оттуда вылезет наружу. Сейчас, через нас проходят сотни тысяч таких бежавших пленных, окруженцев, отставших от частей, и так далее. А посередь них сотни диверсантов. Вот как нам их не пропустить в свой дом? Как
не пригреть на груди змею? Каждый день выявляем шпионов и диверсантов. Конечно, не исключаю, что иногда страдают невиновные. Но этого тоже не избежать, когда пропалываешь сорняк, бывает, что вытащишь и плодоносный куст.
Арсений внимательно слушал его, глядя прямо ему в глаза, из-под своих распухших от побоев бровей.
— Вижу, ты хорошо понимаешь меня, брат — казак.
— Что со мной будет, — прямо спросил он.
— Честно говоря, твоё дело тянет на расстрел. Но, тем не менее, я тебе верю, и под свою личную ответственность буду ходатайствовать о направлении на фронт. Сейчас, согласно приказу
номер 227, от 28 июля 1942 года, на фронтах формируются штрафные батальоны и роты. Чтобы оступившиеся, но честные бойцы, вроде тебя, могли искупить свою вину перед Родиной, и вернуть себе доброе имя. Штрафные роты формируются из оступившихся солдат и сержантов, иногда из заключённых, с лёгкими статьями. Штрафные батальоны исключительно из офицеров. Так что служить там можно, и искупить вину у тебя будет возможности предостаточно. Дадут тебе сто процентов по максимуму, три месяца. Больше трёх не дают, три это предел. Звания и наград лишат. По отбытии наказания в штрафбате
в полной мере, или искупив вину кровью, то есть по ранению,
погоны и награды вернут, и продолжишь службу в прежнем звании и должности. Так что товарищ, Бандурин Арсений Матвее-
вич, теперь всё будет зависеть только от тебя, если ты чист перед Богом и людьми, то вернёшь себе доброе имя. Это всё, что я
могу для тебя сделать.
— Благодарствую, товарищ старший лейтенант.
Сенька встал со стула, немного покачнувшись.
— А что будет с младшим лейтенантом Паршиным и старши-
ной Конюховым?
Он вопросительно взглянул на офицера.
— Паршина тоже в штрафбат, а старшину в штрафроту.
— Понял, — ответил Арсений, улыбнувшись разбитыми гу-
бами.
— Служи, казак. Служи и помни, на нас с неба смотрят наши
предки, и мы не имеем морального права их подвести. Иначе
как они там, в глаза Христу смотреть будут?
— Так точно.
Пимонов тоже поднялся из-за стола.
— И всё таки, товарищ старший лейтенант, вы не сказали,
как дворянин, сын расстрелянного казака, и белый эмигрант, стал офицером НКВД?
Порфирий Прокофьевич прошёл мимо него, поправляя гимнастёрку, и подойдя к двери, обернулся.
— Я просто люблю мою Россию, и не мыслю жизни без служения ей.
В его глазах блеснул огонёк. Огонёк надежды на то, что
и Сенька любит свою Родину не меньше, а значит и у него есть возможность всё исправить. Старший лейтенант рывком открыл дверь, и, позвав особиста, удалился.