Уже в марте Борис отправил посланника к хану с приветливым посланием, однако уже первого апреля узнал, что казаками был захвачен пленник после столкновения с отрядом крымских грабителей возле Дона, который поведал о планах Казы-Гирея вторгнуться на территорию Московского государства во главе всей орды и семи тысяч турецких солдат. Не сомневаясь даже в таком маловероятном сообщении, Борис незамедлительно решил направить все имеющиеся силы к берегам реки Оки, обратившись с настоятельной просьбой к воеводам проявить усердие перед лицом этой первостепенной угрозы начала своего царского правления, проявляя таким образом верность ему лично и Отечеству. Указ возымел поразительный эффект — никто не проявил непослушания или медлительности; молодые и пожилые дворяне охотно седлали коней, городские и деревенские отряды быстро собирались на местах сбора без промедления.
Головной полк расположился в Серпухове, правый — в Алексине, левый — в Кошире, передовой — в Калуге, сторожевой — в Коломне.
Стражами Древней Руси от нашествий ханов были не только крепости, но и специально устроенные преграды — засеки в труднодоступных регионах возле городов Перемышль, Лихвин, Белев, Тула, Боровск, Рязань. Люди видели невиданное ранее зрелище: войско численностью около пятисот тысяч человек двигалось стремительно, организованно, вдохновенно, доверяя своему правителю абсолютно и безусловно. Воображение поражало многое: новизна царского правления, вселявшая надежду, величие репутации Бориса Годунова, чья мудрость была проверена временем. Даже традиционное местничество исчезло: воеводы больше не выясняли место службы согласно знатности предков, а лишь следовали указанию царя и стремились занять назначенное положение. Такое рвение породило значимый результат: численность армии возросла, причем армия состояла из хорошо подготовленных бойцов. Дворяне и дети боярские отправлялись в поход верхом на прекраснейших лошадях, облачённые в лучшие доспехи, сопровождаемые верными слугами, готовыми к сражениям. Радостный царь щедро выражал свою благодарность, ежедневно осматривая полки, беседуя с командирами и простыми воинами, устраивая пышные пиры для десятков тысяч людей, накрываемые столами под шелковыми шатрами и сервированные серебром.
Эти поистине царские празднества длились целых шесть недель — внезапно стихли вести о враге, разведчики перестали сталкиваться с ним лицом к лицу, над берегами Северского Донца воцарилась глубокая тишина, дозорные, не замечавшие ни следа, ни шума вражеской конницы, спокойно спали среди тихих просторов степей.
Вместо ожидаемой армии противника в южные пределы Руси прибыли миролюбивые послы Казы-Гирея совместно с русским посланником. Их задержали неподалеку от Серпухова, примерно в семи верстах от лагеря царя, посреди луга на берегу реки Оки, куда уже много дней собирались войска со всех сторон государства. Здесь ранним утром 29 июня прогремел залп ста орудий, и первые солнечные лучи озарили огромное вооружённое войско, выстроившееся для предстоящего сражения. Изумлённых такой страшной канонадой и внушительной картиной крымцев провели через плотные шеренги пехотинцев, далеко окружённые многочисленными отрядами кавалеристов, прямо к царскому шатру.
Там, оказавшись перед величественным престолом Бориса Годунова, украшенным роскошью оружия и украшений, где сам царь, облачённый не в венец, а золотой шлем, выделялся среди князей и царевичей своим властным обликом больше, нежели нарядностью одежд, послы молча стояли поражёнными происходящим. Лишь спустя долгое время молчания Алей-Мурза и его спутники произнесли слова приветствия, заявив, что хан Казы-Гирей хочет заключить вечный союз с Русским государством, подтвердить прежний договор времён правления Царя Фёдора Ивановича и готов выступить всей своей ордой против общих врагов московского трона. Затем гостей щедро приняли, после чего отправляли обратно с нашими представителями к хану для подписания новой союзнической грамоты и принесения присяги самим ханом.
Во внешнеполитической деятельности России ничего существенно не изменилось: её цели и принципы остались прежними. Наша страна повсюду стремилась сохранить мир либо расширить территории без кровопролития, подготовившись лишь к обороне. Не доверяя государствам, интересы которых противоречили российским, мы использовали любую возможность нанести ущерб таким державам без прямого нарушения международных соглашений. В отношениях с Литвой и Швецией Борис стремился укрепить позиции России, ловко используя выгодные обстоятельства и временные преимущества. Польский король Сигизмунд, формально ещё считавшийся шведским монархом, вёл войну против своего родственника — герцога Карла, правителя Швеции, и вовлёк влиятельных литовских магнатов в эту распрю, передав Литве территорию Эстонии. Воспользовавшись этими благоприятными условиями, Литва искала надёжный мир, а Швеция — союзнические отношения с Россией. Однако Борис, внешне выражая согласие и на мирное соглашение, и на альянс, тайно разрабатывал план возвращения утраченных ранее земель — древних владений Ливонского ордена, столь ценимых Иваном IV и всей Россией, завоеванных тяжкими усилиями и кровью, однако переданных чужеземным захватчикам вследствие политического давления.
Литовского Великого Посла, канцлера Льва Сапеги, который был представлен царю Борису 16 ноября 1600 года, вручили условия вечного мира между Речью Посполитой и Русским государством, выработанные варшавским сеймом. Эти предложения были внимательно выслушаны, однако вскоре решительно отклонены, после чего Сапега оказался вынужден провести немало утомительных недель в одиночестве, сетуя даже на желание немедленно покинуть Москву верхом и без всяких результатов. Только спустя некоторое время царь приказал думным боярам начать переговоры о заключении двадцатилетнего перемирия с Польшей.
Стоит отметить любопытный эпизод: московские послы, покидая королевский дворец после прощального обеда, повстречали молодого наследника короля Сигизмунда — мальчика Владислава, которому было всего семь лет. Как будто предвидя будущее, русские дипломаты предложили мальчику поцелуй руки, а тот ответил им дружелюбно и рассудительно. Вернувшись домой, посланники сообщили Борису, что Польша и польская шляхта понимают мощь России и мудрость её правителя, потому вряд ли решатся нарушать договор, искренне радуясь миру, дарованному Царём словно особой Божией милостью своему государству.
Швеция стремилась заключить союз с Россией. Царь Борис, убедившись, что герцог не желает мира с королём Сигизмундом, разрешил шведскому войску пройти через новгородские земли из Финляндии к Дерптu (Тарту), намереваясь совместно выступить против поляков в Ливонии. Хотя королевские посланники неоднократно приезжали в Москву, а русские — в Стокгольм, выражая взаимную дружбу, Борис был доволен раздором герцога и короля и вовсе не собирался вступать в войну, хотя бы временно. После заключения перемирия с Литвой царь тянул с утверждением полного мирного договора с Карлом IX, отпуская шведских послов ни с чем. Одновременно Борис тайно подстрекал эстонцев предать Швецию и перейти на сторону России, доставляя неприятности Карлу своей двусмысленной политикой. Однако в глубине души царь искренне желал успеха шведам в ливонской кампании, поскольку победа Сигизмунда грозила объединением польской и шведской корон, тогда как успехи Карла навсегда разъединяли эти государства.
В 1599 году Борис вновь подтвердил царскую грамоту Иоанна IV, пожалованную митрополиту Афанасию, дарящую духовному ведомству особые привилегии: служители патриарха, монахи, должностные лица, прислужники и крестьяне освобождались от подчинения боярам, наместникам, тиунам и прочим чиновникам царя и могли судить только церковной властью патриарха, исключая лишь дела о тяжких убийствах. Эти права оставались нерушимыми вплоть до правления Василия Шуйского, Михаила Фёдоровича и Алексея Михайловича.
Закон о прикреплении крестьян, первоначально задуманный в пользу среднего класса землевладельцев, вскоре начал приносить обратный эффект. Крестьяне массово бежали от помещиков низкого чина, устраивая бесконечные суды и жалобы, истощавшие обе стороны конфликта. Чтобы смягчить ситуацию, Борис объявил закон временным мероприятием и в 1601 году позволил крестьянам малых поместий и дворовых людей свободно менять хозяев, исключая Московскую область, ограничив переход всего двумя людьми одновременно. Что касается крестьян крупных дворян, дьяков, государевых земель и владений церкви и монастырей, царь запретил им любые передвижения в течение указанного года.
Борис превзошёл древних российских государей своей страстью к просвещению. Желая основать учебные заведения вплоть до университетов, где молодёжь могла бы изучать европейские языки и науки, в 1600 году царь отправил немца Иоганна Крамерса в Германию с поручением найти и привести в Москву учёных-профессоров и врачей. Однако задуманное дело сорвалось из-за серьёзных возражений духовенства, убеждавшего царя, что процветание Руси основано на единстве веры и языка, а разнообразие языков способно породить разногласия среди подданных, опасные для Церкви. Отказавшись от идеи открытия университетов, царь направил восемнадцать молодых дворян в Англию, Любек и Францию, чтобы они изучали иностранные языки подобно тому, как раньше английские и французские юноши приезжали в Москву изучать русский. Осознавая важность народного образования для силы государства и видя очевидное преимущество европейских народов именно благодаря образованности, Борис приглашал в Россию не только иностранных лекарей, мастеров искусства и ремесленников, но также чиновников на государственную службу. Иноземцы были благодарны царской благосклонности: немецкий учёный, кенигсбержец Фидлер, составил в честь Бориса панегирик на латинском языке, опубликованный в 1602 г., где восхвалял его законодательно-мудрую деятельность, миролюбие и высокие моральные качества. Эти похвалы вполне заслужены: Борис строго соблюдал религиозные законы и правила приличий, был умеренным, трезвым, трудолюбивым, заботливым мужем и отцом, нежно любимым сыном — настолько сильно привязанным, что предпочитал держать его рядом, лично участвовав в его образовании, в частности географии. Подготавливая сына Фёдору стать достойным монархом, Борис заранее готовил почву для народной любви к нему, предоставляя молодому наследнику возможность проявлять себя в государственных делах как посредник и примиритель. Внутренняя политика Бориса характеризовалась уменьшением налогов, щедрыми пожалованиями нуждающимся слоям населения, гуманностью власти, полным отказом от смертной казни, мягкостью наказания, выраженной лишь ссылкой. Благоприятствующие условия торговли, награды армии, поощрения дворянству и чиновникам, уважение к сенату и признание заслуг духовного сословья сделали практически каждый слой общества удовлетворённым положением дел в стране. Современники отмечали, что Россия искренне любила своего монарха, прощая или сомневаясь в приписываемом ему убийстве Дмитрия. Тем не менее, несмотря на внешнюю славу и популярность, Борис внутренне тревожился больше всего перед людьми, ощущая неуверенность задолго до реальных потрясений судьбы и измен подданных.
Добродетельная память Анастасии и родственная связь семьи Романовых-Юрьевых с царской династией Рюриковичей-Мономаховичей служила основанием для народного уважения и искренней привязанности. Николай Романович, заслуживший такую народную любовь своим личным благородством, имел пятерых сыновей — Федора, Александра, Михаила, Ивана и Василия, которых перед смертью поручил опеке Бориса Годунова, прося заменить им отца. Внешне почитая семейство Романовых, предоставляя старшему сыну Николаю Романовичу, Фёдору и Александру боярские чины, Михаилу титул окольничего, а Иван Иванович Годуновым женился на младшей дочери Николая Романовича, Ирине, внутри себя Борис всё-таки испытывал опасения относительно влияния Романовых как возможных конкурентов своему сыну. Ходили слухи, будто бы царь Федор незадолго до смерти собирался провозгласить одного из старших братьев Романовых преемником трона, поскольку они являлись кровными родственниками императрицы Анастасии и считались наиболее близкими кандидатами на престол после самого царя. Это уже стало поводом для коварных замыслов Бориса. Дворянин Семён Годунов предложил хитроумный план обвинения невиновных людей, рассчитывая на общую доверчивость и простоту нравов населения: он подкупил казначея Романовых, вручил ему мешки с корнями растений, приказал положить их в кладовую Александра Никитича и доложить властям, будто знатные Романовы готовят яд против венценосного государя. Судьи приняли эту фальшивую улику всерьёз, удивляясь необычной доброте монарха, который лишь отправил Романовых вместе с их семействами в ссылку, несмотря на обвинение в государственной измене и покушении на здоровье правителя посредством колдовства. В июне 1601 года был приведён в исполнение указ: боярина Федора Никитича Романова (в будущем известного иерархом Русской церкви Филаретом) насильно постригли в монахи и отправили в монастырь св. Антония в Сийский город; его жену Ксению Ивановну, тоже постриженную под именем Марфы, направили в отдалённый Заонежский край; князя Бориса Черкасского, женатого на племяннице Романовой, вместе с её сыном от Федора Никитича — шестилетним Михаилом (будущим русским царём) и маленькой дочкой, сослали на Белое озеро. Их владения конфисковали и передали другим людям, имущество и дома забрали в государственную казну.
Не одними лишь Романовыми терзал свое воображение Борис Годунов. Запретив брачные союзы князям Мстиславским и Василию Шуйскому, он опасался, что потомство столь древних родов сможет соперничать с наследником Бориса за престол. Именно тогда, когда всеобщая неприязнь к нему достигла апогея, представился случай проявить заботу о народе, страдающем от нужды.
В августе 1601 года лютые морозы погубили зеленые посевы и молодые плоды. Хотя еще оставались старые запасы зерна, крестьяне, увы, посадили новые семена — прогнившие и плохие, отчего урожай вовсе не взошел, сгнил и превратился в прах. С течением времени съели остатки старых запасов, поля опустели, оставшись непосеянными. Началась беда: повсеместно слышались стоны голодающих людей.
Борис повелел открыть государственные амбары Москвы и иных городов, обязал духовенство и бояр продавать зерно по низкой цене, открыл даже собственную сокровищницу. Серебро грудами сложили в четырех специально устроенных местах возле деревянных стен города, где каждый нуждающийся утром получал два корнеплода, денежку либо копеечку. Однако положение оставалось тяжелым: жадные спекулянты тайно скупали дешевое зерно в государственных, церковных и боярских хранилищах, намеренно завышая цены ради личной выгоды. Получая жалкую копейку, бедняки не могли насытиться.
Доброе начинание царя обернулось злом для столицы: толпы крестьян с семьями хлынули в Москву за помощью, увеличив количество голодающих. Несмотря на щедрость государственной казны, раздающей тысячи рублей ежедневно, страдания народа продолжались, пока, наконец, усилия властей не привели к устранению преград. К 1603 году постепенно исчезли признаки величайшей катастрофы, вновь появилось изобилие продовольствия.
Но Борис не обольстил Россиян своими благодеяниями: ибо мысль, для него страшная, господствовала в душах – мысль, что Небо за беззакония Царя казнит Царство. Не там, где Борис стерегся опасности, незапная опасность явилась; не потомки Рюриковы, не Князья и Вельможи, им гонимые, – не дети и друзья их, вооруженные местию, умыслили свергнуть его с Царства: сие дело умыслил и совершил презренный бродяга, именем младенца, давно лежавшего в могиле… Бедный сын Боярский, Галичанин Юрий [Григорий] Отрепьев служил в доме у Романовых и Князя Бориса Черкасского; знал грамоте; оказывал много ума, но мало благоразумия; скучал низким состоянием и решился искать удовольствия беспечной праздности в сане Инока, следуя примеру деда, Замятни-Отрепьева, который уже давно монашествовал в обители Чудовской. Там Патриарх Иов узнал его, посвятил в Диаконы и взял к себе для книжного дела: ибо Григорий умел не только хорошо списывать, но даже и сочинять каноны Святым лучше многих старых книжников того времени. Пользуясь милостию Иова, он часто ездил с ним и во дворец: видел пышность Царскую и пленялся ею; изъявлял необыкновенное любопытство; с жадностию слушал людей разумных, особенно когда в искренних, тайных беседах произносилось имя Димитрия Царевича; везде, где мог, выведывал обстоятельства его судьбы несчастной и записывал на хартии. Семя пало на землю плодоносную: юный Диакон с прилежанием читал Российские летописи и нескромно, хотя и в шутку, говаривал иногда Чудовским Монахам: «Знаете ли, что я буду Царем на Москве?» Сии речи дошли до Ростовского Митрополита Ионы, который объявил Патриарху и самому Царю, что «недостойный Инок Григорий хочет быть сосудом диавольским»: Царь велел Дьяку своему, Смирному-Васильеву, отправить безумца Григория в Соловки, или в Белозерские пустыни, будто бы за ересь, на вечное покаяние. Смирной сказал о том другому Дьяку, Евфимьеву; Евфимьев же, будучи свойственником Отрепьевых, умолил его не спешить в исполнении Царского указа и дал способ опальному Диакону спастися бегством (в Феврале 1602 года). Григорий и товарищи его свободно достигли Новагорода Северского, где Архимандрит Спасской обители принял их весьма дружелюбно и дал им слугу с лошадьми, чтобы ехать в Путивль; но беглецы, отослав провожатого, спешили в Киев, и Спасский Архимандрит нашел в келии, где жил Григорий, следующую записку: «Я Царевич Димитрий, сын Иоаннов, и не забуду твоей ласки, когда сяду на престол отца моего». Архимандрит ужаснулся; не знал, что делать; решился молчать.
Вот как впервые самозванство проявилось внутри самой России: беглый диакон дерзко решил низложить великого царя, заняв его престол в государстве, где монарх почитался подобием Бога на земле — стране, в которой народ никогда ранее не предавал царей, а принесённая государю присяга считалась священнейшей обязанностью каждого верноподданного! Как объяснить не только успешность подобного замысла, но даже саму возможность возникновения такой идеи, помимо вмешательства таинственной судьбы и высшей воли провидения? Это предприятие выглядело чистым безумием, однако безумец выбрал наиболее верный путь к своей цели — через Литву! Князь Константин Вишневецкий вместе с тестем своим воеводой Сандомирским Юрием Мнишком приняли живое участие в судьбе столь знаменательного беженца, поверив фальшивым документам, украшенному золотом кресту лжеца и показаниям слуги семьи Мнишка, некогда бывшего русским пленником времён Иоанна Грозного и якобы видевшего маленького Дмитрия в Угличе. Сообщили Сигизмунду Вишневецкие, что у них находится настоящий потомок Фёдора Ивановича, а король ответил, что хочет увидеть новоявленного претендента лично, уже будучи заранее осведомлён хитроумными иезуитами, действовавшими тогда фактически правителями Польши, манипулируя слабовольной совестью короля и убедительно раскрыв перед ним значимость данного события.
Должно отдать справедливость уму Отрепьева: предав себя Иезуитам, он выбрал действительнейшее средство одушевить ревностию беспечного Сигизмунда, который, вопреки чести, совести, народному праву и мнению многих знатных Вельмож, решился быть сподвижником бродяги. Славный друг Баториев Гетман Замойский был еще жив: Король писал к нему о своем важном предприятии, говоря, что Республика, доставив Димитрию корону, будет располагать силами Московской Державы, легко обуздает Турков, Хана и Шведов, возьмет Эстонию и всю Ливонию, откроет путь для своей торговли в Персию и в Индию; но что сие великое намерение, требуя тайны и скорости, не может быть предложено Сейму, дабы Годунов не имел времени изготовиться к обороне. Тщетно старец Замойский, Пан Жолкевский, Князь Острожский и другие Вельможи благоразумные удерживали Короля, не советуя ему легкомысленно вдаваться в опасность такой войны, особенно без ведома чинов государственных и с малыми силами; тщетно знаменитый Пан Збаражский доказывал, что мнимый Димитрий есть без сомнения обманщик. Убежденный Иезуитами, но не дерзая самовластно нарушить двадцатилетнего перемирия, заключенного между им и Борисом, Король велел Мнишку и Вишневецким поднять знамя против Годунова именем Иоаннова сына и составить рать из вольницы; определил ей на жалованье доходы Сендомирского Воеводства; внушал Дворянам, что слава и богатство ожидают их в России и, торжественно возложив с своей груди златую цепь на расстригу, отпустил его с двумя Иезуитами из Кракова в Галицию, где близ Львова и Самбора, в местностях Вельможи Мнишка, под распущенными знаменами уже толпилась Шляхта и чернь, чтобы идти на Москву. Главою и первым ревнителем сего подвига сделался старец Мнишек, коему старость не мешала быть ни честолюбивым, ни легкомысленным до безрассудности. Он имел юную дочь прелестницу, Марину, подобно ему честолюбивую и ветреную: Лжедимитрий, гостя у него в Самборе, объявил себя, искренно или притворно, страстным ее любовником и вскружил ей голову именем Царевича; а гордый Воевода с радостию благословил сию взаимную склонность, в надежде видеть Россию у ног своей дочери, как наследственную собственность его потомства. Так беглый Диакон под именем Царя Российского готовился предать Россию, с ее величием и Православием, в добычу Иезуитам и Ляхам!
Удвоив число охранных постов на литовской границе, чтобы пресекать слухи о появлении Самозванца, но осознавая невозможность долго скрывать эту новость от русского общества и опасаясь, что долгое молчание лишь усилит пагубные разговоры, царь Борис Годунов объявил историю бежавшего монаха из Чудова монастыря. Однако он воздерживался отправлять значительные силы непосредственно к границам Литвы — возможно, демонстрируя смелость, возможно, страшась внушить населению серьезность угрозы масштабной мобилизацией, либо стремясь избежать конфликта с Польшей любой ценой?
Необходимость открытого противостояния становилась очевидной: король Сигизмунд не только поддерживал самозванца, но и подстрекал татарские отряды присоединиться к нему, призывая хана начать совместную интервенцию против Руси. Все эти планы были известны царю Борису, который отправил личного представителя дворянина Огарёва к королю в Варшаву, указав последнему на недопустимость союза христианского венценосца с таким презренным лжецом. Во второй раз Годунов публично заявил, кем является этот ложный наследник престола, и потребовал объяснить намерения короля: хочет ли тот сохранить мир между странами или предпочитает войну?
Сигизмунд попытался увильнуть от прямого ответа, утверждая через посланцев, будто не поддерживает Дмитрия и вовсе не намерен нарушать перемирие, заявляя также, что отдельные поляки добровольно помогают этому авантюристу, скитающемуся ныне в Галиции, и вскоре понесут наказание как бунтовщики.
Тем временем Дмитрий уже приступил к активным действиям, а царь повелел патриарху Иову направить послания польско-литовскому духовенству, призывающие прекратить поддержку богомерзкого самозванца ради общего блага обоих государств. Послание было подписано всеми нашими епископами, торжественно подтвердившими своё знание бывшего чудовского монаха Гришки Отрепьева. Подобное письмо Иов направил и киевскому воеводе князю Василию Острожскому, напомнив ему, что он лично знаком с данным монахом-расстригой, и призвал князя проявить себя верным сыном церкви, разоблачить самозванца, задержать и доставить его в Москву.
Однако патриаршие гонцы не вернулись обратно, поскольку их задержала Литва, и ни одно из адресованных писем не получило ответа от польского дворянства или князя Острожского, потому что войска самозванца действовали успешно.
Несмотря на скромные масштабы, армия вторжения, направленная свергнуть царя Годунова, насчитывала всего около полутора тысяч боеспособных солдат — конных и пеших, плюс беспорядочную массу людей, слабо вооруженных и практически лишённых дисциплины. Возглавляли поход сам Лжедмитрий, молодой Юрий Мнишек, дворянин Дворжицкий, пан Фредро и полковник Неборский, каждый из которых командовал отдельной частью войска и носил собственное знамя. Совет армии возглавлял старый гетман Николай Мнишек.
Около Киева войско объединилось с отрядом донских казаков численностью примерно две тысячи человек во главе со Свирским, присоединившимися добровольцами и людьми Ратомского, после чего 16 октября (1604 г.) вошло в пределы России...
Самозванец рассчитывал побеждать повсюду без сопротивления и крови, и действительно, двигаясь вдоль рек Десна, Свина и Снова, встречал только народное поклонение и восторженные возгласы: «Да здравствует государь наш, Димитрий!».
Эти стремительные успехи самозванца повергли Бориса Годунова и всю Русь в изумление. Царь понял, что следовало не притворяться высокомерием перед простолюдинами, игнорируя опасность исходящую от Гришки Отрепьева, а отправить сильную армию к границе, чтобы воспрепятствовать продвижению врага внутрь государства и не допустить его проникновения в Северские земли, где ещё сохранялся литовский дух и где шайки преступников, беглых крестьян и прислужников павших дворян ждали восстания как своего счастья. У царя была возможность исправить эту ошибку — лично возглавив войска, оседлав боевого коня и направившись навстречу врагу. Личное присутствие государя, его храбрость и доверие могли оказать решающее влияние. Однако охваченный страхом и неуверенностью, Борис предпочёл поручить защиту своей судьбы боярам, назначив главнокомандующим князя Фёдора Ивановича Мстиславского. Время неумолимо приближалось, каждый день увеличивая силы самозванца и расширяя зону его влияния. Предводители родовитых князей двинулись из Брянска, чтобы остановить распространение предательства и защитить Новгород-Северскую крепость, единственную точку сопротивления посреди захваченной территории. Вся страна пребывала в тревоге, напряжённо ожидая, каким образом судьба разрешит конфликт между Годуновым и настоящим либо поддельным Дмитрием, поскольку никто не был уверен в победе ни армии, ни власти.
21 декабря началось сражение, поначалу спокойное, однако внезапно польская кавалерия с громкими криками ринулась на правый фланг русских войск, которым командовали князья Дмитрий Шуйский и Михаил Кашин — тот дрогнул и обратился в бегство, смяв центр армии, где находился Мстиславский. Потрясённый такой трусостью и хаосом, он пытался остановить своих людей и врагов своим клинком, дрался среди общего беспорядка, весь покрылся кровью и получил пятнадцать ранений, после чего рухнул наземь; лишь отряд стрелков чудом предотвратил его пленение. Настал критический миг: если бы Лжедмитрий поддержал атаку храбрых поляков всеобщей атакой, московское войско, как писали современники-очевидцы, превратилось бы в постыдную картину панического отступления. Однако он позволил русским прийти в себя: семь сотен немецких всадников, оставшихся верными Борису, сдерживали натиск противника, благодаря чему наш левый фланг остался целым. В этот же момент Басманов выступил из крепости, намереваясь нанести удар в тыл самозванцу, который, услышав стрельбу сзади и увидев своё укрепление объятым пламенем, прервал бой. Страсть иностранных солдат-наёмников и союзных сил угасла: поляки рассчитывали привести своего царя в Москву бескровно, поняв теперь необходимость сражения, они не хотели ни зимнего похода, ни зимней осады — начав столь необдуманно, они завершили кампанию столь же легкомысленно, объявив, что возвращаются домой якобы во исполнение королевского указа Сигизмунда прекратить войну против Руси, если та останется верна царю Годуновым. Напрасно старался Лжедмитрий убедить их не терять надежду: около четырёхсот отчаянных поляков остались, остальные разбежались кто куда, вместе с несчастным Мнишеком. Сняв осаду Новгорода-Северского, самозванец разместился лагерем в Комаринской волости, захватил Севский острог, поспешно собирая оружие везде, где было возможно: у горожан и крестьян. Войска Бориса не дали ему передышки.
[1605 г.] Мстиславский и Шуйский немедленно двинулись к Севску, где Лжедимитрий не хотел ждать их: смелый отчаянием, вышел из города и встретился с ними в Добрыничах. Силы были несоразмерны. Воеводы Борисовы все еще стояли в Добрыничах, занимаясь казнями: вешали пленников (кроме Литовских, пана Тишкевича и других, посланных в Москву); мучили, расстреливали земледельцев за их измену, безжалостно и безрассудно, усиливая тем остервенение мятежников, ненависть к Царю и доброе расположение к обманщику, который миловал и самых усердных слуг своего неприятеля. Сия жестокость, вместе с оплошностию Воевод, спасли злодея. Уже лишенный всей надежды, разбитый наголову, почти истребленный, с горстию беглецов унылых, он хотел тайно уйти из Путивля в Литву: изменники отчаянные удержали его, сказав: «Мы всем тебе жертвовали, а ты думаешь только о жизни постыдной, и предаешь нас мести Годунова; но еще можем спастися, выдав тебя живого Борису!» Они предложили ему все, что имели: жизнь и достояние; ободрили его; ручались за множество своих единомышленников и в полках Борисовых и в Государстве. Не менее ревности оказали и Козаки Донские: их снова пришло к Самозванцу 4000 в Путивль, Лжедимитрий послал к Сигизмунду требовать немедленного вспоможения; укреплял Путивль и, следуя совету изменников, издал новый манифест, рассказывая в нем свою вымышленную историю о Димитриевом спасении. Такие разглашения сильно действовали на легковерных, и многие люди стекались в Путивль, требуя оружия и чести умереть за Димитрия. Между тем Воеводы Царские решились дать отдохновение войску, действительно утружденному зимним походом; и донесли Царю, что будут ждать там весны в покойных станах. Но Борис, после кратковременной радости встревоженный известиями о спасении Лжедимитрия и новых прельщениях измены, укорял их в нерадении, винил в упущении Самозванца из рук, в бесполезности победы и произвел всеобщее негодование в войске. Жаловались на жестокость и несправедливость Царя те, которые дотоле верно исполняли присягу, обагрились кровию в битвах, изнемогли от трудов ратных; еще более жаловались злоумысленики, чтобы усиливать нелюбовь к Царю.
Борису было уже 53 года — возраст расцвета мужской зрелости, однако здоровье начало подводить: мучили болезни, главным образом тяжелая форма подагры, которая вкупе с моральными переживаниями ускоряла физическое угасание организма. Утром 13 апреля царь заседал в думе вместе с боярами, вел переговоры с иностранцами высокого ранга, потом устроил пиршество в Золотой палате и вскоре после окончания застолья ощутил внезапное ухудшение самочувствия: резко пошла кровь изо рта, носа и ушей непрерывной струей. Любимые царём лекари оказались бессильны её остановить. Сознание Бориса помутилось, но перед смертью он успел передать власть сыну, принять схиму под именем Боголеп и спустя всего пару часов скончался в стенах дворца, где накануне ещё веселился среди гостей-иноземцев и русских бояр.