Деревня спала. Тяжёлый, сладкий воздух августа висел над крышами, смешиваясь с дымком из печных труб. Ветер шевелил занавески на распахнутых окнах, заносил в дом запахи скошенной травы, нагретой солнцем земли и чего-то родного, тёплого — может, маминых рук, а может, этих старых бревенчатых стен, которые помнили ещё дедов.
Я лежал в люльке — свёрнутый кулёк из пелёнок, укутанный в лоскутное одеяло. Под головой — душистая подушка, набитая ватой. Она шуршала при каждом моём движении, а я двигался мало — только тянул крохотные кулачки, морщился от яркого света и плакал, когда хотел есть.
Но больше всего я чувствовал.
Вот она — мама. Наклоняется ко мне, и её лицо становится целым миром. Большие, добрые глаза, тёплые, чуть шершавые от работы пальцы. Она что-то говорит, а я понимаю, хотя слов ещё не знаю.
— Венечка… — шепчет она, и от этого звука во мне что-то откликается.
Я знаю её. Не просто узнаю — помню. Будто до этого был где-то в темноте, в тишине, а теперь меня выпустили сюда, в этот дом, к этим людям, под этот небосвод. И она — мой якорь, моя защита.
Рядом другие лица — родственники. Они смеются, ахают, наклоняются надо мной.
— Ну и крепыш! — говорит чей-то грубоватый голос.
— Весь в отца, — вздыхает бабушка.
Я не знаю, кто такой «отец», но чувствую, что это важно.
Дом вокруг меня "живой". Скрип половиц, потрескивание печи, голоса за стеной. Где-то хлопает дверь, во двор выходят куры, мычит корова. Всё это — "мой" мир теперь.
А ещё — запахи. Тёплое молоко, хлеб из печи, мамины волосы, пахнущие дымком и травой.
Я плачу. Кричу. Но это не страх — это "язык", которым я говорю с ними:
— Вот он я! Я пришёл!
И мама берёт меня на руки, прижимает к груди, и я снова чувствую — "так было всегда".
Будто Господь, отправляя меня сюда, сказал:
— Живи. Люби.
И я — люблю. Ещё не умея думать словами, но "зная" это всей своей новой, маленькой душой.
(Продолжение следует...)