Той ночью в нашей квартире было особенно душно. Лето выдалось знойным, и даже открытые настежь окна не спасали. Горячий городской воздух застаивался в комнатах, словно пар в бане.
Мы с мужем долго ворочались на узком матрасе, постеленном прямо на полу в гостиной. Ремонт в спальне затянулся, и привычная кровать теперь стояла, разобранная, в углу, прикрытая пыльной полиэтиленовой пленкой.
— Не могу уснуть, — пробормотал Алексей, переворачиваясь на бок. Его голос звучал глухо, будто из-под воды.
Я вздохнула и придвинулась ближе, чувствуя, как его спина, влажная от пота, прилипает к моей руке.
— Давай попробуем так, — прошептала я и положила ладонь ему на грудь.
Его сердце билось ровно и медленно. Алексей накрыл мою руку своей. Большая, теплая ладонь, знакомая до каждой морщинки, до малейшего шрама меня успокоила. Я закрыла глаза, наконец чувствуя, как сон медленно подкрадывается ко мне, окутывая сознание мягкой пеленой.
Боль пришла внезапно.
Сначала я подумала, что это Алексей во сне слишком сильно сжал мою руку. Такое бывало, когда он видел тревожные сны. Но боль не отпускала, а только усиливалась. Сквозь сонное оцепенение я поняла — меня не просто сжимают. Меня тянут.
— Леша... — я попыталась высвободить руку, но пальцы, сковывающие мое запястье, лишь сжались сильнее. — Леша, отпусти, больно!
Я открыла глаза. Комната тонула в кромешной тьме. Даже свет уличных фонарей, обычно пробивавшийся сквозь шторы, сегодня казался поглощенным чернильной мглой.
— Леша! — я уже не шептала, а кричала, дергая рукой.
Рядом раздался сонный стон.
— Мм? Что? — Алексей заворочался.
— Отпусти мою руку, черт возьми! - крикнула я, пытаясь освободить руку. - Мне больно!
Тишина. Потом — резкий звук, будто Алексей ударил ладонью по матрасу.
— Я... я не держу твою руку, — его голос прозвучал неестественно четко.
В ту же секунду я почувствовала, как что-то холодное и шершавое провело большим пальцем по моей ладони.
Я шарахнулась в сторону с таким воплем, что Алексей вскочил как ошпаренный. Он ударился коленом о журнальный столик - тот самый, старый, доставшийся нам от его бабушки, с резными ножками и потертой столешницей.
— Что случилось?! — Алексей шарил руками в темноте, натыкаясь на меня.
Я вся дрожала, прижимая к груди онемевшую руку. На запястье явственно проступали красные полосы — отпечатки пальцев.
— Там... там кто-то тянул... меня за руку, — я с трудом выдавила из себя слова.
Алексей молча схватил со стола телефон и включил фонарик. Ослепительный луч прорезал темноту, выхватывая из мрака знакомые очертания: наш матрас, разбросанные одеяла, журнальный столик...
Я ахнула.
Из-под столика, из той узкой щели между его нижней полкой и полом, свешивалась рука. Бледная, почти прозрачная, с длинными пальцами и грязными ногтями. Она медленно шевелилась, будто что-то искала на полу.
— Господи... — Алексей отшатнулся.
Рука внезапно дернулась и скользнула обратно под столик, словно огромный паук, прячущийся в свою нору.
Последующие минуты слились в гул из криков, топота и слепой паники. Алексей схватил столик. Я никогда не видела, чтобы он двигался так быстро — и вышвырнул его в коридор. Дерево треснуло, когда столик ударился о стену, но нам было не до жалости к старой мебели.
— Что это было?! — я тряслась, обхватив себя за плечи.
Алексей, бледный как мел, шарил фонариком по полу — там, где стоял столик, теперь остался лишь пыльный квадрат да несколько забытых журналов.
— Я не... не знаю, — он провел рукой по лицу. — Может, нам показалось?
Но мы оба видели это. И моё запястье, украшенное синеватыми отпечатками пальцев, было тому подтверждением.
Остаток ночи мы просидели на кухне, при ярком свете, потягивая горячий чай с лимоном. Алексей то и дело вставал и заглядывал в коридор, где валялся опрокинутый столик — будто ожидал, что оттуда снова протянется та худая, бледная рука.
— Может, галлюцинация? — пробормотал он, в очередной раз возвращаясь на кухню.
Я молча показала ему свое запястье.
— Ладно, — Алексей тяжело вздохнул. — Завтра выбросим этот столик.
— Сегодня, — поправила я. — Прямо сейчас.
Он не стал спорить.
Утро не принесло облегчения. Солнечный свет, заливавший квартиру, делал ночные кошмары еще более нелепыми — но синяки на моей руке не исчезли.
Пока Алексей возился со столиком, собираясь вынести его к мусорным бакам, я наклонилась и заглянула под нижнюю полку.
— Леша, — позвала я, и мой голос дрогнул. — Посмотри.
На дереве, в самом углу, кто-то когда-то выцарапал ножом или гвоздем пять коротких линий — будто отметины от пальцев. А между ними — коричневатые разводы, похожие на засохшую кровь.
Мы молча переглянулись. В тот же миг где-то в подъезде хлопнула дверь, и мы оба вздрогнули, будто пойманные на месте преступления.
— Всё, — Алексей решительно подхватил столик. — Больше никакой старой мебели.
Я кивнула, провожая его взглядом. И только когда дверь за ним закрылась, осмелилась прошептать:
— И пусть лучше мы никогда не узнаем, что было до нас с этим столиком.
P.S. На следующий день мы купили новый журнальный столик. Он был современный, стеклянный, под которым не могло спрятаться ничего больше кошачьего хвоста. Но даже теперь, когда я случайно роняю что-то на пол и приходится наклоняться, чтобы поднять, я делаю это быстро-быстро, чтобы ни одна тень, ни один шорох не успели напомнить мне о той ночи. О том, как что-то холодное и цепкое схватило меня за руку из темноты.
