Пять лет. Всего пять лет – таков был средний «срок службы» женщины в легализованном «бизнесе» Российской империи XIX века. Пять лет от наивной провинциалки, мечтающей о счастье, до сломленной тени на дне петербургских трущоб. Это не просто сухая статистика, а средняя продолжительность пути, полного унижений, болезней и отчаяния, который проходили тысячи женщин. История условной Виолетты, которую мы расскажем, – это не просто вымысел, а страшная мозаика, собранная из тысяч реальных трагедий, где каждый осколок кричит о цене «желтого билета». Загадочная незнакомка с полотна Ивана Крамского смотрит на нас уже полтора столетия, будоража воображение. Кто она, эта гордая красавица в бархате и мехах, чей взгляд полон то ли вызова, то ли затаенной печали?
Легенды окутывают «Неизвестную», но одна из версий настойчиво связывает ее с миром блестящих и одновременно бездонно трагичных судеб женщин, которых в XIX веке именовали «камелиями». Давайте представим одну из таких историй, историю, которая прошла под сенью легализованной, но оттого не менее жестокой проституции.
Все началось в 1844 году, когда император Николай I, движимый, как утверждалось, благой целью – борьбой с эпидемией сифилиса, – узаконил проституцию, взяв ее под строгий государственный контроль. Так начался российский «золотой век» этого древнего ремесла, век, полный внешнего лоска для немногих и беспросветной трагедии для большинства. Для Виолетты, юной, полной наивных надежд провинциалки, мечтавшей, возможно, о театральных подмостках или просто о лучшей доле в столице, этот «золотой век» готовил совсем иную сцену. Прибыв в Москву или Петербург, она, как и многие ее сверстницы, быстро столкнулась с суровой реальностью. Сиротство, бедность, отсутствие защиты делали таких девушек легкой добычей. Газеты того времени пестрели заманчивыми объявлениями о найме компаньонок, гувернанток, горничных, актрис. За многими из них скрывались «маккавеи» – так цинично и точно называли вербовщиков, настоящих торговцев «живым товаром», поставлявших свежие лица в бесчисленные дома терпимости. Существовал даже такой малоизвестный факт: некоторые вербовщики выдавали себя за благотворителей, предлагая девушкам из бедных семей «помощь» с переездом и «трудоустройством» в городе, что на деле оборачивалось долговой кабалой. Возможно, Виолетта поверила сладкоречивому антрепренеру, обещавшему ей блестящую карьеру. Итог, увы, был предсказуем: обман, потеря невинности, денег, крыши над головой. Отчаяние толкнуло ее на поиски любой работы, и очередное объявление, сулившее место прислуги в «приличном доме», привело ее прямо в цепкие руки «ландыша» – так иронично-нежно прозвали содержательниц борделей.
Эти «ландыши» были настоящими мастерицами своего дела. Они окружали новоприбывшую девушку показной заботой, предлагали еду, крышу над головой, красивые наряды – все в долг, разумеется. Шампанское лилось рекой, заглушая остатки сомнений и страха. И вот, Виолетта, сама того не заметив, оказывалась втянута в паутину, из которой выбраться было почти невозможно. Легализация означала создание Врачебно-полицейских комитетов, которые и выдавали тот самый «желтый билет» – официальное удостоверение личности проститутки, заменявшее паспорт. Почему именно желтый? Точных данных нет, но одна из версий гласит, что желтый цвет исторически ассоциировался с позором и отверженностью, а в некоторых европейских странах им помечали дома изгоев. Этот документ был одновременно и разрешением на «работу», и несмываемым клеймом. Получив его, Виолетта официально становилась «особой с пониженной социальной ответственностью». Ей предписывалось регулярно проходить медицинские осмотры, которые были унизительны и часто формальны. Интересно, что одним из требований к проституткам было не использовать косметику, дабы не скрывать возможные следы сифилиса – болезни, ставшей настоящим бичом эпохи и главной причиной легализации. Нарушение этого правила каралось штрафом, который, естественно, увеличивал долг перед хозяйкой. Кроме того, существовало правило, обязывающее проститутку менять публичный дом раз в год, что, по замыслу властей, должно было препятствовать возникновению слишком тесных связей и "привыкания" клиентов, но на деле лишь усугубляло нестабильность их положения и не давало возможности обрести хоть какую-то опору.
Иерархия в этом мире была строгой. На вершине находились «камелии» – дорогие, шикарные содержанки, получившие свое прозвище благодаря героине романа Александра Дюма-сына «Дама с камелиями». Они жили в роскошных апартаментах, блистали в театрах и на приемах, их окружали богатые покровители. Возможно, на короткое время удача улыбнулась и нашей Виолетте. Встреча с состоятельным господином могла вырвать ее из душной атмосферы борделя, подарив иллюзию свободы и красивой жизни. Малоизвестный факт: некоторые «камелии» даже умудрялись влиять на карьеры своих покровителей или получать доступ к инсайдерской информации, что делало их ценными не только в амурном, но и в деловом плане для определенных кругов. Однако положение «камелии» было крайне шатким. Один неверный шаг, неосторожность – например, попытка иметь нескольких покровителей одновременно, что считалось дурным тоном и риском для репутации мужчин, – и она вновь оказывалась на улице или, что вероятнее, в том же борделе, но уже с меньшими шансами на «карьерный рост». Писатель и журналист Дмитрий Богемский описывал типичную судьбу такой женщины: тридцатилетняя «камелия» – это уже «старуха», чьи дни сочтены, если она не сумела обеспечить себе будущее или выйти замуж за кого-то из своих поклонников, что случалось крайне редко.
Ниже «камелий» стояли «толерантны» – проститутки, работавшие в «домах толерантности» (официальное название борделей, калька с французского "maisons de tolérance"). Они были полностью зависимы от «ландышей», жили в стесненных условиях, отдавая львиную долю заработка хозяйке за кров, еду, одежду и бесконечные штрафы. Долги росли как снежный ком, превращая их фактически в рабынь. Существовал даже такой циничный термин, как «отработка платья» – девушка должна была обслужить определенное количество клиентов, чтобы просто «оплатить» наряд, в котором ее выставляли. Бордели тоже делились по категориям. Фешенебельные заведения, подобные описанному Александром Куприным в «Яме» или у штабс-капитана Рыбникова, располагались на Лиговском проспекте или Потемкинской улице в Петербурге, привлекая состоятельную публику. Существовали и заведения среднего класса. Но на самом дне этой иерархии находились дешевые притоны, вроде «Малинника» на Сенной площади, колоритно описанного Всеволодом Крестовским в «Петербургских трущобах». Здесь царили грязь, пьянство и отчаяние. Условия работы были невыносимы, а плата – мизерной.
Еще ниже падать было уже некуда – только на улицу. Уличные проститутки, так называемые «билетные» (если у них еще оставался желтый билет) или «бланковые» (работавшие нелегально, без документов), обитали в трущобах, таких как печально известная Вяземская лавра в Петербурге – огромный доходный дом, ставший рассадником преступности и нищеты. Николай Свешников в своих воспоминаниях оставил пронзительный рассказ о такой женщине по прозвищу «Пробка». Это была опустившаяся, больная пьяница, готовая на все за копейки, чтобы купить еще немного дурмана, забыться и не чувствовать ужаса своего положения. Ее история – типичный финал для многих, кто ступил на этот скользкий путь. Врачи того времени отмечали, что редкая уличная проститутка доживала до 30 лет, большинство умирало от сифилиса, туберкулеза или последствий хронического алкоголизма гораздо раньше.
Вырваться из этого порочного круга было неимоверно трудно, практически невозможно, несмотря на формальное право «завязать» и вернуть себе паспорт. Долги перед «ландышем», отсутствие иной профессии, социальное клеймо, подорванное здоровье – все это держало женщин в тисках. Попытки родных спасти несчастных часто оказывались тщетными. Писатель Владимир Краков в своей работе «Возвращение к честному труду падших девушек» приводит историю некой Дуни, которую мать пыталась силой забрать из борделя. Хозяйка заведения, ссылаясь на то, что Дуня совершеннолетняя и находится у нее «по доброй воле» (а на самом деле – из-за долгов), отказалась ее отпустить, и полиция встала на сторону «ландыша». Система работала безукоризненно, защищая интересы тех, кто наживался на этом «бизнесе». Существовали, конечно, и благотворительные общества, пытавшиеся помочь «падшим женщинам», но их усилия были каплей в море, а ресоциализация проходила крайне тяжело – общество не спешило принимать обратно тех, кто однажды получил «желтый билет».
А что же общество? Оно демонстрировало поразительное лицемерие. Публично осуждая «особ с пониженной социальной ответственностью», многие представители этого же общества охотно пользовались их услугами. Существует известный анекдот, сохраненный в воспоминаниях инженера Николая Варенцова, о фабриканте Кузнецове. Однажды, посетив фешенебельный дом свиданий, Кузнецов к своему изумлению и гневу встретил там… собственную жену, которая, как выяснилось, вела двойную жизнь, не только посещая подобные заведения в качестве клиентки для развлечения, но и, по некоторым слухам, не брезговала и сама оказывать услуги ради острых ощущений или дополнительного дохода. Этот случай, хоть и анекдотичный, ярко иллюстрирует нравы эпохи и скрытую сторону «приличного» общества. Мало кто знает, что существовали даже своеобразные "мужские клубы", где обсуждались достоинства и недостатки девушек из различных борделей, словно речь шла о породистых лошадях.
История Виолетты, нашей вымышленной героини, как и судьбы тысяч реальных женщин XIX века, – это трагедия обманутых надежд, сломанных жизней и общественного равнодушия, прикрытого фиговым листком государственной регуляции. Легализация проституции, задуманная как мера борьбы с болезнями, на деле создала отлаженную систему эксплуатации, где женщина была лишь товаром, быстро теряющим свою «ценность». «Неизвестная» Крамского так и останется для нас загадкой, но, глядя на нее, мы можем теперь с большей долей уверенности представить, какая драма могла скрываться за этим гордым и печальным взглядом. И задаться вопросом: насколько изменился мир с тех пор, и не продолжает ли общество и сегодня закрывать глаза на трагедии, происходящие совсем рядом, под покровом иных, современных «желтых билетов»?