Я умею держаться.
Улыбаться, когда внутри всё сжимается.
Говорить «всё нормально», даже если только что плакала в ванной.
Слушать, поддерживать, решать, справляться, тянуть.
Я — та, к кому приходят.
У кого «всё под контролем».
У кого даже слёзы — аккуратные, когда никто не видит.
Та, про кого говорят: «Она справится».
И я справляюсь.
Всегда справляюсь.
Но я устала.
Устала быть сильной — потому что внутри этой силы очень много одиночества.
Потому что никто не спрашивает, как ты, если ты не плачешь.
Потому что «ты же молодец» звучит как приговор: не дай бог оступиться.
Иногда мне хочется стать маленькой. Не вечной взрослой, не опорой, не аналитиком чужих проблем.
Просто кем-то, кто может сесть на пол и сказать: «Я не знаю, что делать. Обними меня».
Но я даже не знаю, кому это сказать.
А главное — как.
Потому что внутри есть голос, строгий и холодный, он говорит:
— Слабо — нельзя. Тогда всё развалится.
— Покажешь слабость — не простят.
— Никто не будет рядом, если ты не будешь удобной.
Этот голос звучит уверенно. У него властный тон. Он появился давно.
Может, в детстве, когда не с кем было плакать. Когда надо было быть «умницей».
Когда любили не за то, что ты есть, а за то, что ты стараешься.
Иногда в кабинете, на сессии, я сижу напротив женщины, уставшей быть сильной.
Я вижу её сжатые плечи, натянутую улыбку, быстрые глаза, которые не позволяют слезам остаться.
И я понимаю: это как зеркало.
Потому что я знаю это тело. Знаю, как оно держится, пока внутри всё плывёт.
И тогда я говорю:
— А если мы сейчас немного перестанем быть сильными? Просто немного. На пару минут.
— Что появится вместо силы?
Иногда — страх.
Иногда — злость.
Иногда — огромная, невыносимая усталость.
А иногда — тишина.
И в этой тишине вдруг слышится:
«Мне тоже нужен кто-то. Просто быть рядом. Просто выдержать меня».
Усталость от силы — это не слабость.
Это сигнал.
Что вы не обязаны всегда быть скалой.
Что опора — это не броня, а место, где можно отдохнуть.
Что быть живым — значит иногда рушиться, иногда не знать, иногда быть уязвимым.
Я до сих пор часто слушаю ту часть себя, которая говорит:
«Соберись. Не ной. Не показывай».
Но теперь я знаю: это просто часть. Она боится. Она хочет защитить.
А где-то рядом есть другая я — та, которая умеет быть. Настоящей. Живой. Недоидеальной.
И она тоже имеет право говорить.