Владимир Николаевич проживал на окраине города, в старенькой, но по-своему уютной хрущёвке, где каждый предмет напоминал о прожитых годах. Облупившаяся краска на стенах, пожелтевшие фотографии на старой полке, чуть слышный скрип деревянных половиц — всё это создавало атмосферу прошлого, которое не отпускало. После смерти жены Ларисы его жизнь будто застыла во времени. Он резко сдал: перестал следить за собой, ел урывками, а чаще и вовсе забывал поесть. Часами мог просидеть у окна, наблюдая, как ветер гоняет сухую пыль по пустынному двору, где давно уже не играли дети и не гуляли молодые пары. Жена была его опорой, его единственным настоящим собеседником, и без неё дом стал молчаливым, холодным, а сердце будто покрылось льдом.
Сын Павел, инженер на местном заводе, старался не забывать про отца. Он часто заезжал после работы, привозил продукты, лекарства, иногда уговаривал прогуляться, но с каждым разом это становилось всё труднее. Старик словно закрылся внутри себя.
— Пап, ну неужели ты совсем бросил гулять? — спрашивал он, аккуратно расставляя продукты по полкам. — Ты ведь раньше не мог усидеть дома, всё в сквер тянуло.
— Не тянет больше, сынок. Как Лариса ушла, будто воздух из комнаты выдуло. Ни запаха её духов, ни голоса. Всё стало пусто… и бессмысленно.
— Но ты ведь не один. Я рядом, Маринка с Ксюшей. Ты нам нужен. Жизнь не закончилась. Семьдесят два — ещё не старость, пап. Ради нас — живи.
Владимир Николаевич кивал, пытался улыбнуться, но глаза его оставались мутными, будто затянутыми дымкой тоски, в которых отражалась бесконечная осень.
Маринка, его внучка, жизнерадостная и озорная девушка с копной светло-русых волос, уже сама преподавала в хореографической школе. Её звонкий голос, рассказы о репетициях, о спектаклях, о забавных детях из младшей группы — всё это оживляло старика. Павел часто приносил видеозаписи с концертов, фотографии с постановок. И тогда Владимир Николаевич подолгу смотрел на экран телефона, будто впитывая каждое мгновение, не желая отпускать.
— Настоящая актриса выросла. Жалко, что Лариса не видит этого, — шептал он, боясь спугнуть хрупкое воспоминание.
Осень вступала в свои права. Сначала медленно, робко, затем всё настойчивей. Двор покрывался багряно-золотым ковром, клёны бросали свои листья, словно прощаясь. В воздухе пахло сухой травой, холодным дождём и чем-то неуловимо грустным. В один из таких дней Владимир Николаевич забыл зонт и попал под ледяной ливень. Промок насквозь и слёг. Простуда оказалась не смертельной, но дала тяжёлый удар по и без того ослабленному организму.
Павел с женой Ксюшей приходили по очереди: приносили горячую еду, следили за приёмом лекарств. Маринка навещала по выходным. Она всегда привозила что-то неожиданное: то рисунок, то домашний пирог, то книгу стихов, прочитанную на репетиции.
— Дедуля, — как-то сказала она, устроившись рядом на табуретке и положив голову ему на плечо, — у тебя скоро день рождения. Я хочу сделать тебе подарок. Самый настоящий. Что бы ты хотел больше всего?
— У меня всё есть, милая. Не трать на меня денег. Сейчас мне больше всего тишина по душе. И то, что вы приходите — самое дорогое.
— А если бы можно было загадать желание, как в детстве? Не для покупки, а для души?
Он замолчал. За окном моросил дождь, на стекле собирались капли. Ветер крутил листья, поднимая их в воздух, словно танец осенней грусти.
— Всегда хотел собаку. Ещё с детства мечтал. Но мама не позволяла — аллергия. Потом была армия, потом работа, семья… А Лариса… она любила чистоту. Только кошки. Собаки ей были не по душе.
Он снова умолк. Лицо застывшее, взгляд в пустоту.
— Сейчас мне собака ни к чему. Помру — и что с ней? Жалко ведь. Кто о ней позаботится…
— А если подарок будет не из магазина? Как раньше, от сердца?
— Тогда другое дело. Нарисуй мне что-нибудь, как раньше. Я ведь твои детские рисунки до сих пор храню. Буду рад.
На день рождения вся семья собралась за скромным кухонным столом. Павел с Ксюшей накрыли: домашний пирог, варенье, фрукты, покупной торт и бутылка шампанского. Подарили отцу мягкие, удобные кроссовки.
— Вот это обувка! — воскликнул он, примерив. — Как в подушках ноги. А где же Маринка?
В этот момент в дверь позвонили. Павел пошёл открывать, и в коридоре тут же раздался заливистый смех. В комнату вошла внучка, на руках у неё — небольшая коричневая собачка с огромными, выразительными глазами.
— С днём рождения, дедушка! — сказала она, аккуратно сажая пса ему на колени.
Собака дрожала, но, уловив тепло, сразу прижалась к нему. Владимир Николаевич осторожно провёл рукой по её голове, будто не веря.
— Какая ты кроха… Господи, совсем худенькая…
— Её зовут Ириска. Я забрала её из приюта. Недавно нашли на улице. Прививки сделали, стерилизовали. Она добрая, ласковая. Ты только посмотри, как она к тебе тянется.
В глазах старика вдруг мелькнуло что-то детское, светлое. Он молчал, но его губы дрожали, как от непроизнесённых слов. Казалось, время на мгновение остановилось.
— Имя-то какое… Лариса была, теперь Ириска… — пробормотал он. — Смешно… и немного больно.
— Я купила корм, миски, поводок, ошейник. Всё в сумке. Теперь тебе придётся гулять три раза в день, дедушка! — подмигнула Маринка.
— Молодец, дочка, — вымолвил Павел, смахивая слезу.
Празднование пришлось отложить. Сначала дед насыпал в миску корм, а Маринка постелила у батареи мягкий коврик. Ириска немного походила по комнате, обнюхивая каждый угол, потом свернулась клубочком у кресла и заснула.
Позднее, когда все ушли, Владимир Николаевич сидел в своём любимом кресле у окна. За окном светились фонари, шуршала листва. Ириска спала, прижавшись к его ногам. Он долго смотрел на неё, потом тихо прошептал:
— Ну что, малышка. Похоже, мы теперь вместе. Я постараюсь. Обещаю.
Он бережно надел на неё ошейник, взял поводок, и они отправились на первую совместную прогулку. Ночь была тёплой, воздух — свежим, с ароматом мокрых листьев. Тусклые фонари отбрасывали мягкий свет, где-то вдали поскрипывали качели, и всё вокруг казалось будто замерло в покое. Город, как заботливая мать, прижимал их к себе.
С этого дня жизнь Владимира Николаевича начала понемногу меняться. Он стал чаще выходить на улицу, завёл разговоры с соседями, шутил, интересовался новостями. Ириска подросла, стала смелее, научилась не бояться машин и незнакомцев. Старик снова начал улыбаться — не из вежливости, а потому что в душе оттаивало.
Маринка приезжала каждую неделю. И каждый раз он встречал её у подъезда с Ириской на поводке и рассказывал, как она научилась подавать лапу, как лаем прогоняла голубей и как однажды забралась на лавку, думая, что это трон.
— Она как лекарство, — говорил он внучке, крепко обнимая её. — Лекарство от одиночества, от боли, от безнадёжности. Спасибо тебе, девочка моя. Ты мне жизнь вернула.
Вот такая история, друзья. Напишите, пожалуйста, что вы думаете об этой истории. Не забудьте подписаться на канал и поставить лайк. Всего Вам доброго. До свидания!