Из романа «Девушка с букетом»
Чудесные свойства пуха Варя обнаружила в конце восьмого класса. Если другие элементы цветочных картин – засушенные листки, лепестки, травинки — надо было сажать на клей, то пушинки сами собой держались на бархатной бумаге. И особенно эффектно смотрелись на черной.
Их можно было сколько угодно перемещать, добиваясь тончайших тоновых градаций и создавая метель, неистовые вихри, в которых проступают очертания Снежной Королевы, ледяных дворцов, заснеженных елей, кораблей с парусами, коней с развевающимися гривами – всего того, что может мерещиться в настоящей метели. Проступают – и тут же размываются, завихряясь во вьюгу, пургу, поземку.
Правда, действовать приходится тонким пинцетом – а мама решила, что Варя взяла его брови дергать, – и еще иглой, и старая кисточка пригодилась, облезлая, один волосок торчит – как раз то, что нужно.
Варя попробовала – и сразу загорелась, и начала предвкушать звездно-космические композиции из звездочек-пушинок одуванчиков, которые пока желтеют, но ведь скоро... а чертополох, а пушица!.. а иван-чай, а камыш!..
Но надо было насобирать побольше тополиного пуха, пока он летит, и Варя в перемену выбежала в школьный двор, окаймленный старыми толстыми тополями, – прямо в сменной обуви. Ветер залеплял хлопья в лицо, в глаза, и все чертыхались и отплевывались, и только счастливая Варя хватала на лету это богатство обеими руками и запихивала в карманы фартука.
Ей нужен только такой пух – первозданно чистый, прямо из воздуха, и она кружилась и подпрыгивала, и летала по двору, и вместе с ней летал ее белый фартук (их класс дежурил по школе, и полагалось быть при параде), и черные локоны змейками (коса была недавно отрезана).
За этим танцем с крыльца наблюдал Робин. Его пост был как раз у входных дверей, и он уже решил сделать вид, что не замечает, как Воробьева нарушает все правила, пачкая обувь и опаздывая на урок. Но не видеть всех этих пируэтов он не мог и стоял, не в силах отвести взгляд, который со стороны мог показаться сердитым, и сам забыл про звонок.
Варенька, как ни была увлечена ловлей пуха, все же видела, что Фольц на нее вылупился, и душа ее так и запела: конечно, давно надо было отрезать эту косу, стоило выдержать целую войну с мамой – зато теперь у озера, где они прогуливаются по вечерам, все будут на нее оборачиваться! Она сразу повзрослела! А это самое важное, поскольку почти всем девчонкам в классе уже по пятнадцать – и она теперь на столько же выглядит! И, спохватившись, побежала на урок.
Опоздания ее никто не заметил, потому что учительница пришла еще позже. Сегодня вообще был везучий день. За сочинение поставили пятерку, новым материалом не напрягали – учительница зачитывала образцовые работы, а заодно куски неудачных.
Триумфальным стало произведение Робина – он, не слишком напрягаясь, переписал местную газету. Не пропустил ни одного штампа вроде «жемчужины Подмосковья» и «русской Швейцарии» и кое-где пересказывая своими словами: «По моему родному краю прошлась нога Левитана, Чехова и Чайковского». Разумеется, все ржали над ногой.
– Одна на всех, – скорбела учительница.
– Тяжкая поступь гениев, – комментировал Павлик.
Но для Фольца главным было то, что за ногу поставили тройбан, а не пару. Тем более он не лишился аппетита – главного своего достоинства, из-за которого его с незапамятных времен и звали – Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек. Он безо всякого неудовольствия проглатывал на школьных завтраках и синее застывшее пюре, и превратившуюся в подсохший коржик кашу, и кисель с сопливой пенкой, которые, видимо, считались особенно питательными для детей. Причем не только свою порцию! Охотно отправлял в рот всё, что ему предлагали соседи по столу, в любых количествах – и Варя всегда старалась садиться к Робину поближе.
А сегодня плюс к невкусному завтраку дали выпечку – аппетитные, еще теплые слойки с повидлом. Варя, пыхтя, тащила тяжеленный поднос, когда на нее почти налетел этот невозможный Робин-Бобин. Конечно, никому нельзя носиться на переменах, а дежурному – можно! Румяные треугольнички чуть не посыпались на пол. Но Робин резко свернул и грохнулся сам. Тут же вскочил и, сердито глянув на Варю, дернул поднос:
– Давай! Понесу.
Варя не отдавала, он не отступал, и оба боком пошагали, неся поднос в четыре руки и не глядя друг на друга.
О романе