Не знаю, как вы, я же чувствую себя заслуживающим собственного уважения человеком, когда усаживаюсь поудобней и беру в руки книгу, о которой точно знаю, что она достойна быть прочитанной.
Достоин этого и «наш» роман. Не обошлось, к сожалению, и без некоторой безвкусицы: текст перенасыщен множеством наивно-восторженных сцен, из которых нам в глаза нахально лезут уши чистой литературщины.
Впрочем, возможно, я ошибаюсь. Возможно, это признак глубокого психологизма. Ибо из аннотации, случайно и противу своих правил прочитанной, узнал, что, оказывается, этот роман «по праву считается лучшим историко-психологическим романом за всю историю существования жанра». Сильно сказано! Но не похоже, не производит это произведение такого мощного впечатления.
Вот если удалить из текста помянутые выше чувствительные сцены, то в сухом остатке увидим добротный исторический роман без совсем необязательных и, прямо скажем, искусственных по происхождению «загогулин», нечто вроде Сенкевича или Дюма. Или Мериме. В библиографии обоих французов, кстати говоря, и романы есть, повествующие приблизительно о тех же событиях, и даже о тех же героях, что и «наш».
Между строк.
Простое и динамичное повествование, без придуманных и белой нитью пришитых к основному тексту «загогулин», свободное от снобистских вывертов и погружений в самую глубину души человеческой, вовсе не обязательно является каким-то второсортным продуктом, несущим на себе рекламное клеймо «жанровая литература». Можно морщиться от Дюма, благо поводов он дает довольно, но ведь он и не рядится в тогу властителя душ, не изображает из себя Флобера, Стендаля или Мопассана; он скромно, но по праву, занимает свой ряд и свое место в зале литературной славы. Удачно выразился по этому поводу Сомерсет Моэм: «Нас не проведешь, мы читали Дюма и знаем историю Франции». Мне, например, жаль, что русская литература, при всем ее богатстве и роскошном разнообразии, не произвела ничего подобного по охвату исторических событий романам Скотта, Дюма или Сенкевича. А темы-то были, да и сейчас никуда не делись.
Сейчас только пришло в голову: может быть в нашей литературе место Дюма занимает Пикуль? Во всяком случае, по плодовитости он Дюма не уступает.
Чтобы покончить с этим надоевшим «психологизмом», замечу, что, например, у Фейхтвангера подобного рода «лирические отступления» совершенно органично встроены в текст его исторических романов; да и у самого Генриха Манна в его неисторических «житейских» романах, о которых у нас уже была речь прежде, с этими отступлениями все хорошо. Но не в этом конкретном случае.
Хотя некоторые персонажи выписаны весьма добротно. Возглавляет этот список удач вдовствующая королева Екатерина Медичи, главная злодейка романа; хороши и ее дети: старший сын Карл, король Франции, принцы Анжуйский и Алансонский – выраженные негодяи, кто в большей, кто в меньшей степени, кто осознанно, а кто и по зову сердца; у каждого своя особая малоприятная физиономия.
Пожалуй, лишь в душе Карла сохранились остатки порядочности, но которые быстро тают в лучах материнской «любви», стоит лишь маме повнимательней взглянуть на сынка. «Сейчас ты король, мой сын, потому что я, твоя мать, еще жива!»
Мать пережила своего старшего сына и после его кончины водрузила корону на голову своего любимца, принца Анжуйского, который в то время уже был при деле – сидел на польском престоле: эта деталь ее не смутила и она держала французский трон вакантным столько времени, сколько потребовалось польскому королю добежать от Варшавы до Парижа (изменив по дороге внешность).
Справедливости ради следует отметить, что и принц Анжуйский, украсив свою голову короной по смерти старшего брата, стал проявлять благоразумие в отдельных случаях, ранее ему совсем не свойственное; особенно способствовала такому поведению кончина любимой матушки и вызывающая наглость, бахвальство и бесцеремонность герцога Гиза, не скрывавшего своих претензий на французский трон.
Вдовствующая королева, мамаша Медичи, крутила своим семейством как хотела, в какую сторону дунет, в ту и поплывет семейный и государственный (короли-то – ее дети) корабль. Старая, толстая, неприятная итальянка, хуже того – флорентийка, в сущности, очень одинокая, но ума – палата! И таково обаяние этого ума, что ему готовы подчиняться не только родственники и союзники, но и враги. В минуту откровенности она однажды поделилась с Генрихом: «Любой нацией должны править только иноземцы. Пришлый авантюрист (не себя ли она при этом имела ввиду?) никогда не побоится пролить кровь чужого народа. Ради его же блага». И добавила: «Лучше, если люди дрожат, чем зубоскалят». Каково? Чем не Веспасиан Флавий?
Дочка Маргарита весьма колоритна, к тому же неглупа и сравнительно образованна – знает латынь, но слишком уж ветрена, хотя и любит своего муженька Генриха Наваррского, будущего короля Франции Генриха IV, и даже блюдет ему верность не только супружескую (до известных пределов), но и политическую, что гораздо важнее. Отношение к супружеской верности у обоих членов этого любовно-политического брачного союза вполне «продвинутое», в пору какой-нибудь нашей современной бездетной парочке, имеющей на содержании кота, собаку и попугая, и проповедующей свободные отношения в любви. Но пока любовь горяча, верность гарантирована, по крайней мере с ее стороны. Союз этот, правда, распался со временем, хотя и был полезен обеим сторонам. Кто или что тому виной – Бог весть. Автор вроде бы дает понять, что виной всему какое-то сверхъестественное женолюбие Генриха, но тот же автор рисует нам Генриха человеком, всегда способным унять свое сердце в пользу практического результата. А практическим результатом для него может быть только французская корона, только она и никак иначе. Марго же была ему в этом деле не помеха, а, скорее, помощница. Причина их расставанья и последующей вражды по-настоящему осталась для нас непонятной. Упущение автора.
Мать главного героя Жанна д’Альбре, королева Наваррская, антипод Екатерины Медичи, совершенно одномерная фигура, словно вырезанная рукою искусного мастера из куска фанеры посредством простого инструмента, лобзика: пылкая фанатичная гугенотка, прямолинейная и несгибаемая предводительница своей партии, ненавидящая грех. «Эти католики – идолопоклонники, они любят только плоть! Чисты и строги лишь приверженцы истинной веры, им даны огонь и железо, чтобы искоренять всякую гниль». После таких пассажей понимаешь, что избежать событий Варфоломеевской ночи едва ли было возможно.
И только ближе к концу романа, уже посмертно, она начинает обзаводиться живыми чертами: выяснилось, что в возрасте сорока трех лет, что особенно покоробило ее молодого сына – не девочка ведь уже, она, не будучи в состоянии побороть свое плотское вожделение (как она сама призналась), склонила своего духовника тайно обвенчать ее с неким дворянином, понимая, что этот акт ни божественной, ни юридической силы не имеет, и предназначен лишь для того, чтобы уменьшить елико возможно муки ее нечистой совести; и даже родила от этого дворянина, так что наш герой оказался неожиданно для себя старшим братом не только своей «законной» сестры Екатерины, характером точной копии матушки, но и «незаконного» мальчишки, о судьбе которого нам, впрочем, почти ничего и не известно. Но после этого поступка Жанна стала нам как-то ближе.
Продолжение следует.