Между делом, за завтраком, просто из желания немного отвлечься от своих окололитературных упражнений, которые мне, признаться, порой сильно надоедают, но бросить которые я, кажется, уже не в силах, открыл без особого оптимизма эту книжку. Без особого оптимизма, ибо был уже знаком с некоторыми популярно-историческими произведениями британских авторов. После чего на протяжении приблизительно двух недель мне было гарантировано хорошее настроение перед завтраком, во время завтрака и на некоторое время после него. Характерное для многих ученых бриттов легкое задымление текста в виде в виде умышленных (возможно, и неумышленных) искажений действительности, обыкновенно не в пользу препарируемого народа, или нации, или государства, или отдельной, но государственной, как в нашем случае, личности, здесь практически отсутствует.
Книга понравилась и языком, ясным, непретенциозным, и содержанием, в целом, как показалось, исходя из моих скромных исторических познаний, довольно объективным, без выраженного характерного для иностранных авторов глумливого антирусского акцента, наполненным как интересными фактами, так и взвешенными умозаключениями. Не обошлось, разумеется, и без некоторых несообразностей и нелепостей. Но об этом ниже.
Резюмируя, можно заключить: самое подходящее чтение для дилетанта-историка, которому важен не только сухой факт, но и занимательное изложение, желательно еще и осмысленное.
Труд солидный и по объему, и по содержанию; каждый волен изучить его от корки до корки или небрежно перелистать со словами: «Ничего нового!»; я задержусь лишь на тех событиях и фактах биографии императрицы, которые показались мне наиболее важными и интересными.
Известно, что Екатерина Великая не имела никаких юридических прав на российскую императорскую корону, зато имела пред своими глазами живой прецедент в виде императрицы Елизаветы Петровны, а в прошлом и других предприимчивых особ женского пола, взбиравшихся на русский трон, опираясь не на закон о престолонаследии, которого, в сущности, не было (был лишь указ Петра Алексеевича о том, что император вправе сам назначить себе преемника), а на штыки гвардейских солдат или на иные, столь же шаткие ступени. Указ сей, император, известный своей решительностью и бескомпромиссностью в борьбе с любым злом, не исключая отсюда и своей любезной прежде, но успевшей под занавес разонравиться, супруги, а еще прежде и сына от своей бывшей (хороша картина Ге, много говорит о нраве императорском), то есть не взирая ни на какие личности и обстоятельства, издал незадолго до своей кончины, и даже не успел вкусить от этого незрелого плода своего законотворчества.
Выходит, что и своим чудесным возникновением на российском троне Екатерины Великой, помимо всех прочих благ и бед, мы в известной мере обязаны первому российскому императору, который своим указом проторил дорогу всяческим злоупотреблениям, шатаниям и произволу при переходе верховной власти в России из одних рук в другие. На протяжении сорока без малого лет после его кончины эти печальные обстоятельства сопровождали почти каждую смену верховной государственной российской власти, пока, волею обстоятельств и иных причин, рукотворных, последняя не оказалась в надежных, нежных, но сильных, женских ручках Екатерины Алексеевны – «лучшем даре немецких земель ее новой Родине».
О кратком (полугодичном, от декабря 1761 года до июня следующего) периоде пребывания у кормила власти Петра III, неудачливого супруга Екатерины, мы много распространяться не будем, отметим лишь, что он по словам автора «не был глупцом, но совершал поступки, лишенные здравого смысла, и скоро восстановил против себя все влиятельные партии при дворе».
Но успел, однако, издать в феврале 1762 года Манифест о вольности дворянства, освободив его от обязательной, зачастую пожизненной, государственной службы, внеся тем самым весьма существенное изменение в отношения между государством, дворянством и, как выяснилось несколько позже, крестьянством, интересы которого изначально не рассматривались. И создав капитальный перекос в существующем вековом общественном договоре, своего рода жестком и устойчивом треугольнике, сложившимся между государством, служилым дворянством и крепостным крестьянством на основе взаимных интересов: государство нуждается в служилом классе – дворянство служит, несет государственную повинность – крестьянство, нуждаясь в государственной защите, кормит дворянство. Сторонами треугольника, так сказать, силовыми линиями, связями, были взаимные обязательства его вершин, объективно вытекающие из взаимных интересов. Баланс был нарушен, одна из сторон треугольника растворилась в воздухе, и конструкция лишилась прочности. В общественном сознании неизбежно возникла мысль: обязано ли крестьянство в таких обстоятельствах кормить дворянство? Если дворянство уже не обязано служить государству? И более того, чем тогда вообще обосновать крепостное право?
Эти вопросы остались во времена Екатерины без ответа со стороны верхов, хотя попытки приступиться к ним имели место: припомним хотя бы известный екатерининский «Наказ», сильно взбудораживший российскую «общественность», – своего рода инструкцию, коей следовало руководствоваться при ведении дебатов депутатам Уложенной комиссии, и собственно Уложенную комиссию, которая при всем политическом и правовом своеобразии, и неоднозначности результатов деятельности, была тем не менее в известной мере представительным органом, включавшим в себя делегатов от всех российских социальных слоев за исключением крепостных крестьян (государственное крестьянство было там представлено довольно многочисленной «фракцией»). Этим Уложенная комиссия напоминала наши прежние всенародные соборы.
Были в екатерининское время и другие, если не попытки, то намерения «освободить крестьян». Так или иначе идея эта пошла гулять по миру.
Низы, выждав некоторое время в надежде на некие благоприятные изменения и, «устав ждать», то есть убедившись в бессмысленности ожидания, так как злоумышленные дворяне-крепостники, коварством добившись от царя свободы для себя, безусловно скрыли от крестьян другой царский Манифест – о вольности крестьянства, предложили свой вариант ответа, который не понравился никому. В виде Пугачева со товарищи.
Крепостное крестьянство и заводские рабочие, положение которых ничем не отличалось от крепостных, вписались в этот казацкий бунт со всем пылом вековой ненависти бедных и больных к богатым и здоровым, и неистребимой жаждой воли и справедливости, никогда не умиравшей в русском народе, превратив локальный периферийный военный мятеж в гражданскую войну, кипящей волной захлестнувшую огромные пространства империи. Активно подключились к процессу инородцы окраин, главным образом башкиры, в которых была жива еще память об их «усмирении» 1735 – 1740 годов. На другом конце империи продолжалась война с Турцией, что не позволяло в полной мере задействовать армию в подавлении этого мощного народного возмущения. Эти обстоятельства играли в пользу восставших и сделали борьбу государства с ними такой тяжелой и продолжительной.
Когда волна возмущения схлынула, власти предержащие подсчитали ущерб и прослезились – ущерб был страшный. Подробности о нем ищите в оригинале. Укажу лишь, что материальный ущерб от разрушения и разграбления только государственных литейных и горнозаводских предприятий оценивался в 5 млн руб.; общие людские потери составили несколько десятков тысяч человек; русское дворянство лишилось 4-5% совокупного личного состава: ни в одной войне не понесло оно таких потерь.
Извлекло ли оно урок из этого погрома? Отчасти, да, в основном в плане репрессивных мер. До освобождения крестьян было еще далеко.
Могу рекомендовать вашему вниманию серьезнейший труд на эту тему – роман Шишкова «Емельян Пугачев»: весьма занимательное и полезное чтение. Надолго решит проблему Вашего досуга.
Продолжение следует.