ГЛАВА 17
Через месяц, как и обещал Калугин, в станицу прибыли
пятьсот человек, по распределению. Для них наспех были отстроены бараки, кого-то взяли на постой станичники. Вовсю шла
осенняя страда. На уборке и заготовке были задействованы все
человеческие ресурсы. Колхоз в два раза увеличивал поголовье
мясного и молочного скота. Практически всей сельскохозяйственной индустрии страны были подняты планы производства
продуктов питания. Повсеместно шла мобилизация. Постоянно
растущая армия нуждалась в продуктах, одежде, оружии, боеприпасах и технике. Весь тыл, и в частности, аграрный потенциал страны, работал на обеспечение армии. «Всё для фронта, всё
для победы». Этот лозунг, стал смыслом жизни для миллионов
людей.
— Матвеюшка, завтра утром привезут последних эвакуированных, там будут в основном женщины — доярки. В бараках уже все комнаты заполнены, Тимофей Аркадьевич попросил взять кого-нибудь к себе. Мы же сможем кого-то поселить
в Ванькиной с Митькой комнате, пока они не вернутся.
Настя лежала на руке у мужа, нежно поглаживая его по груди. В комнате было темно, лишь тоненький огонёк свечи мерцал, отгоняя темноту от их лиц. В свете этого огонька Настя была ещё красивее. В соседней комнате мирно сопели четверо их детишек. Матвей повернулся к ней, нежно проведя пальцами по её
щекам.
— Настенька моя любимая, конечно сможем.
— Тогда я завтра утром схожу, посмотрю, может, возьму какую-нибудь девушку.
— Сходи, моя красавица.
Бандурин лежал и любовался своей женой. Она улыбалась, глядя на него.
— Любимая, я так счастлив, что ты у меня есть, мне так хорошо с тобой, — шептал он, гладя её по волосам.
— Я тоже очень счастлива с тобой рядом, мой любимый.
— Я не представляю жизни без тебя, моя лапочка, ты лучшее, что было со мной. Я никогда не перестану благодарить Господа, за то, что Он подарил мне тебя. Ты самое чудесное Его творение.
Матвей взял её маленькие, нежные ручки в свои ладони, и тихонько прикоснулся к ним губами.
— Я так счастлива, что вышла за тебя замуж.
Настя ощущала прикосновения его губ на своих руках. Она
чувствовала себя рядом с мужем маленькой девочкой за огромной каменной стеной. Они часто говорили друг другу ласковые
слова. Это не было для них чем то разовым и необычным. Каждый день их жизни был наполнен этими словами, и это придавало их отношениям особый привкус любви и нежности.
— Милый, я боюсь, — вдруг, неожиданно шепнула она, прижавшись к нему.
— Чего?
— Войны.
Он крепко обнял её, целуя лицо.
— Я боюсь за Ваньку с Митькой. Где они? Как там у них? Почему ни одного письма не написали? Уже месяц, как они ушли на фронт. Мне страшно за них.
— Не бойся, моя девочка, ну мало ли что, может, времени нет, может, обстоятельства так складываются, а может, написали, да почта не дорабатывает. Война же всё-таки, надо понимать. Да и где фронт, а где мы, может, просто долго письма идут.
— Может, дай-то Бог, чтобы всё хорошо было. Но мне всё равно страшно.
Она немного помолчала.
— Любимый, а вдруг тебя на фронт заберут.
От одной этой мысли её бросило в холод.
— Я не переживу, если ты уйдёшь на фронт. Я не могу без тебя жить.
— Не бойся, дурёха, — успокоил он её. — Во-первых, мобилизация в Сибири приостановлена. У нас нынче трудовой фронт
разворачивается на полную катушку. Во-вторых, мне уж сорок
пять. Даже если меня и призовут, то куда-нибудь в тыловую
службу или в обоз, а там не стреляют. И в-третьих, даже если меня призовут в пехоту и отправят на передний край, я честно выполню свой долг, а ты честно выполнишь свой. Не ты первая, не ты последняя. Ты казачка, дочь казачьего полковника, жена казака, мать казаков, и сестра казаков, которые прямо сейчас, не щадя жизни защищают Родину, как и положено казакам. Ты должна понимать это.
Они немного полежали в тишине.
— Я всё понимаю, любимый. Да будет всё по воле Божьей. Я
всё приму от Него, какие бы испытания Он нам не послал. Слава
Господу, что мы казаки!
— Ну, вот и славненько, давай спать моя дорогая, завтра рано вставать.
Утром, возле сельсовета, толпился народ. Человек восемьдесят женщин, с сумками, чемоданами, авоськами, ждали своей
очереди на расквартировку. Некоторые из них были с детьми.
Перед крыльцом, за столом сидела девушка, и составляла списки распределения эвакуированных по домам. Станичники по очереди подходили к ней и записывались, кто скольких может взять на постой. Постепенно, определившись по количеству, народ расходился по домам, уводя своих квартирантов. Настя увидела молоденькую девушку, которая скромно стояла в сторонке, теребя в руках маленькую сумочку. Небольшого ростика,
щупленькая, она показалась ей совсем ребёнком. Из-под её
цветастого платка, на плече лежала длинная, чёрная коса, с вплетённой в неё розовой ленточкой.
— Как тебя зовут, — подойдя, и взяв её за руку, поинтересовалась она.
— Маша, — ответила та, доверчиво взглянув на неё.
— Ты что, Маша, одна приехала?
— Да.
— А тебе сколько лет-то? — продолжала знакомство Настя,
думая, что говорит с ребёнком.
— Я уже взрослая, — ответила та с негодованием в голосе.
По-видимому, её детский вид у многих вызывал вопросы, раздражая её этим.
— Мне уже девятнадцать, и скоро будет двадцать, — по-детски хвастливо добавила она.
— И я уже больше трёх лет работаю в колхозе, дояркой.
И вообще, я просилась на фронт, фашистов бить, а меня в эвакуацию отправили, — с досадой продолжала она сетовать на свой
детский вид.
— Ну, ты молодец Маша, умница, опытные доярки нам нужны, а фашистов пусчай наши мужчины бьют, а мы их кормить да
одевать будем. Это тоже очень важная работа на войне.
— Да я знаю, — выдохнула она.
— Мне в военкомате так и сказали.
— Ну, вот и хорошо, что знаешь. Пойдёшь ко мне жить? — перебила её Настя.
— Пойду, а ты что, одна живёшь?
— Нет, почему же одна, с мужем живу, с детьми. Двое братьев у меня на фронте, вот их комната свободна.
— Ну ладно, пойдём, — просто и по-детски, согласилась Маша на комнату Настиных братьев.
Они подошли к столу, записались, и направились домой.
На пороге их встретили четверо мальчуганов, мал мала меньше.
Они с разбегу кинулись обнимать мать. Старший держал на руках малого.
— Киря, ну что ты его таскаешь, надорвёшься, он же уже сам
ходит.
Настя взяла малыша, обняла, поцеловала и поставила
на пол. Он закапризничал и протянул к ней ручки, просясь, чтобы его взяли обратно. Она подняла его, и прижала к себе, успокаивая и приговаривая уменьшительно — ласкательные словечки. Двое средних крутились рядом, то и дело прижимаясь к её ногам и поглядывая на гостью.
— Вот сыночки, познакомьтесь, это Маша, она теперь будет жить с нами, — представила её Настя сыновьям.
— А где она будет спать? — выдал неожиданный вопрос пытливый ум старшего Кирюхи.
— В Ваниной и Митиной комнате, — ответила мать.
— А они же сказали, что быстро всех фашистов убьют и домой придут.
Эти вопросы поставили Настю в неловкое положение перед
Машей.
— Киря, — одёрнула она его.
— Как вернутся, там видно будет, а зараз, знакомьтесь,
и идите, покажите Маше свою комнату и игрушки.
— Пойдём с нами.
Кирьян, на правах старшего среди детей, взял её за руку,
и повёл в свою комнату. Вся ребятня побежала за ними. Машиному взору предстало нехитрое убранство детской комнаты.
По обе стороны, вдоль стен, стояли две двухъярусные, самодельные кровати. Между ними небольшой столик, тоже выполненный вручную. Посреди комнаты валялись несколько деревянных машинок и выточенных из дерева солдатиков.
— Ух, ты, какие у вас интересные игрушки, — театрально выразила Маша восхищение.
— Это нам батя всё сделал, — похвастался мальчуган, чуть
поменьше ростиком.
— Савка, а покажи свою шашку.
Тот быстро юркнул под кровать, и достал оттуда деревянный
клинок. Кирюха вынул из ящика в углу свой. Они начали бегать
вокруг Маши, скрещивая своё оружие в импровизированном
бою. Двое младших присоединились к ним. Поднялся шум и гам.
— Ну-ка тихо, вы что расшумелись? — прикрикнула Настя, сунув в комнату голову. Дети притихли.
— А давайте познакомимся, — воспользовавшись затишьем,
предложила Маша.
— Ну, тебя Кирьяном зовут, это я уже поняла, — обратилась она к старшему.
— Тебя Сава, то есть Савелий, правильно?
— Да, — ответил мальчуган поменьше.
— А тебя как? — спросила она у следующего.
— Андлейка, — ответил тот, не выговаривая «р».
— А это Мотька, он ещё не умеет разговаривать, ему годик, — сказал за самого младшего братика Кирьян.
— А Мотька это кто значит, — уточнила Маша.
— Это Матвей. Так нашего батьку зовут, — пояснили дети наперебой.
Старший Кирюха, со знанием дела, продолжил объяснять гостье происхождение своих имён.
— У нашего деда Семёна четыре сына, Кирьян, Савелий, Андрей, и Матвей. Старшие Кирьян и Савелий, погибли на войне, только не на этой, а на другой, которая давно была, и остались только наш батька Матвей и дядька Андрей. И нас родили и на-
звали так же, чтобы мы помнили тех, кто погиб на войне, защищая нас. Теперь у нас тоже одинаковые имена.
Малец по-детски рассказывал о происхождении своего имени и имён своих братьев, но в его рассказе виднелась рука взрослых, которые бережно относились к истории своего рода, и прививали это отношение детям.
— У, как интересно, — продолжала восхищаться Маша.
— А сколько вам лет?
— Мне семь, Савке пять, Андрейке три, а Мотьке годик, и мы
уже взрослые казаки, а Мотька ещё нет. Когда ему будет три годика, как Андрейке, батька с дедом и дядькой посадят его на коня, тогда он тоже будет как мы, взрослым казаком.
— А я тоже люблю лошадей, только я их маленько боюсь, — призналась Маша, тронутая рассказом Кирюхи.
— Тьфу, что там бояться, я тебя потом научу, к батьке на конюшню сходим, у него много лошадей.
— Хорошо, сходим.
Пока дети знакомились с гостьей, Настя накрыла на стол и позвала всех кушать. Маша чувствовала себя по-домашнему уютно в их семье. Вечером ей ещё предстояло знакомство с хозяином дома. Она немного побаивалась. Общение с мужчинами вообще вызывали у неё неловкие чувства, но судя по всем членам этой семьи, это знакомство виделось ей не таким уж страшным. Так и произошло. Вечером Матвей пришёл домой, принеся кулёк конфет, которые сегодня раздали рабочим на ферме. Все,
обрадовавшись такому гостинцу, уселись пить чай. Дружеская
и непринуждённая атмосфера общения располагали к откровенности.
— Машенька, а где ж твои родители, — поинтересовался Матвей, поспрашивав её обо всём помаленьку.
— Я их, к сожалению, не помню, — ответила та.
— Они умерли, когда мне было три годика, и меня забрали в детский дом.
Девушка немного помолчала, опустив голову, как бы о чём-то думая. Потом, резко подняв глаза, взглянула на Матвея и Настю, сидящих напротив.
— Можно, я вам что-то скажу? — выдала она неожиданно.
— Только никому не говорите.
— Хорошо, конечно говори, все, что говорится в этом доме,
никуда дальше этих стен не выходит, — обнадёжил её Бандурин.
— Ладно, слушайте. Когда я уже была большая, мне одна воспитательница сказала, что моих родителей расстреляли, как врагов народа. И у меня была другая фамилия, но мне в детском доме её поменяли. И так как я Мария Марковна, то мне дали фамилию Маркова, а на самом деле я родилась с другой фамилией. А ещё она сказала, что их расстреляли незаконно, и они были очень хорошими людьми.
Она замолчала, борясь с подступившим к горлу комом. Все
тоже молчали, не зная, что сказать в этой ситуации.
— И я даже не знаю, где они похоронены, — собравшись
с силами, выдавила она сквозь подкатившие слезы.
— На всё воля Божья, — попытался успокоить её Матвей.
— Ни один человек не рождается на эту землю и не умирает без Его ведома. Ничто не случайно. Всё, что с нами происходит, происходит под Его чутким контролем.
— Но почему Бог допускает, чтобы убивали невинных, хороших людей? И почему именно моих родителей? — заглядывая ему в глаза, спросила Маша. — Почему кто-то возомнил, что ему можно решать, кому жить, а кого расстрелять?
— У меня нет на это однозначного ответа, я же не знаю всей
конкретной ситуации. Но даже если бы и знал, то всё ровно, вряд ли бы имел ответ, потому что я не Бог. Но одно я знаю точно и наверняка. Если так произошло, значит это для чего-то нужно. И зараз, невозможно сказать для чего это нужно. Возможно, это станет понятным только через годы, а возможно, это принесёт свой плод только в твоих детях или внуках, через несколько
поколений. И только тогда будет видна вся картина, и станут понятными многие вещи, происходящие с нами сегодня. А сейчас, самое важное, что ты можешь для них сделать, как любящая дочь, это молиться за них, и самое главное ни в коем случае
не разочароваться в Боге.
Маша слушала его молча, внимательно вдумываясь в каждое
слово. На её сердце становилось легче. После ужина они все
вместе помолились Господу за упокой её родителей, и довольная и удовлетворённая, она отправилась спать.
На следующий день, в окно их дома постучали, когда Настя,
одев потеплей маленького Мотю, собиралась проводить Машу
на ферму. Матвей ушёл на работу рано утром, не став будить её,
и чтобы девушке не заплутать в незнакомой станице, они решили идти вместе.
— Ой, кто это там? — удивилась Настя, завязывая шапочку
на голове у сына.
— Маш, а ну глянь, кого там принесло?
Мария шагнула к окну и отодвинула занавеску.
— Там девушка какая-то, похожа на почтальона.
Настя резво подпрыгнула с корточек, и подбежала к окну.
— Ой, Верочка, — воскликнула она радостно.
— Ты нам письмо принесла?
— Да Настасья Михайловна, вам телеграмма, — ответила ей
девушка с почтальонской сумкой на плече, натягивая улыбку.
У Насти забилось сердце.
— Заходи, — кивнула она головой в сторону двери, и побежала открывать её.
Вера подошла к крыльцу и протянула конверт.
— Что это, от братьев моих? — покрутив его в руках, спросила она у девушки, увидев только гербовую печать с надписью
«Действующая армия».
— Я пойду, пожалуй, Настасья Михайловна, у меня ещё много работы, — с умоляющими нотками в голосе выговорила почтальонша, пятясь назад. Ей уже не раз приходилось приносить
такие телеграммы станичникам, и её девичья психика страдала
вместе с их получателями. Она быстро развернулась и зашагала
по улице, переходя на бег, чтобы не видеть Настиных глаз.
У Анастасии защемило сердце, и затряслись руки. Она раскрыла телеграмму и начала читать. Осенний, прохладный ветерок дунул на неё утренней свежестью. Всё тело охватил озноб.
Ноги подкосились в коленях и предательски перестали держать
её, повалив на крыльцо. В глазах помутнело, и все буквы слились в одну, не разборную кучу. По щекам покатились слёзы, образовывая большие, мокрые круги на бумаге. Нечеловеческий крик вырвался наружу из её груди, напугав Машу и детей. Девушка схватила на руки заплакавшего от испуга Мотьку, и выбежала на крыльцо. Дети повыскакивали за ней.
— Мама, мамочка, что с тобой? — облепив её со всех сторон,
недоумевали они. Она сидела, не в состоянии пошевелиться,
держа в руках намокшую телеграмму. Её нервно трясло. Дети тоже начали плакать. Маша взяла бумагу из её рук.
«Извещение. Гражданке Беляевой Анастасии Михайловне.
Ваш брат, Беляев Дмитрий Михайлович, уроженец Омской
области, в бою за Социалистическую Родину, верный воинской
присяге, проявив геройство и мужество, был убит 8 августа и похоронен в братской могиле в селе Авдеевка.
Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии».
— Мамочка, ну не плачь, пойдём в дом, нам холодно, — просили её дети, всхлипывая наперебой, обнимая и целуя мать.
Она, с трудом слыша их, начала подниматься. Маша, держа
на руках ревущего Мотьку, помогла ей и завела в дом, сама
не в силах сдерживать слёзы.