«Где нет желания — там нет движения, а где нет движения — там нет жизни». — Дональд Винникотт
Пассивность, которая подкрепляется: как цифровой комфорт подменяет жизнь и ведёт к депрессии
Из окна моего кабинета открывается вполне обычная городская сцена: серые крыши, парковка, пешеходы с опущенными головами, уткнувшимися в экраны. Люди идут медленно, не спеша, будто сами не до конца уверены, куда и зачем. Иногда прямо под окнами останавливается мотоциклист-доставщик с термоконтейнером за спиной, и кто-то в спортивных штанах, не глядя в глаза, выходит за пакетом с едой. Он сразу уходит, не обмениваясь словами — будто всё в этом мире уже предопределено и не требует участия. Иногда кажется, что город сам стал сном, в котором субъект забыл, что он — спящий, а не просто фон для алгоритмов доставки.
Эти сцены напоминают мне поведение птенцов, которых я однажды наблюдал на документальной съёмке: жалкие, облезлые комки перьев, сидящие в гнезде, пока взрослая птица не принесёт еду. Сама по себе эта биологическая зависимость естественна. Но тревожит, когда человек — взрослый, свободный — воспроизводит эту модель. Когда он ждёт, вместо того чтобы действовать. Когда он зависит от доставки, а не от собственных усилий. Это не просто бытовая лень — это формирование поведенческого паттерна, где пассивность оказывается не следствием поражения, а результатом позитивного подкрепления. Это своего рода эмоциональный наркотик: поведение без усилия, немедленное удовлетворение, отсутствие конфликта — и постепенное угасание Я.
«Он приходит не с жалобой, а с отсутствием её. Он не страдает — он исчезает». — Андре Грин
Поведенческая пустота и психоаналитический кабинет
На сессиях я всё чаще слышу: «Не хочу вставать. Не хочу выходить. Всё, что мне нужно, у меня под рукой». За этим, казалось бы, банальным высказыванием скрывается радикальное обеднение внутренней сцены. Мы сталкиваемся не просто с апатией, а с отсутствием сцепления с реальностью, когда психическая жизнь перестаёт нуждаться в объекте, потому что объект стал мгновенным и безликым.
В классическом психоанализе подобное состояние описывалось как угасание либидозной направленности — когда энергия желания не находит выхода и постепенно превращается в инертную массу. Но в новой форме депрессивности либидо не исчезает, оно распыляется по мелочам, скролится и утекает через пальцы, не задерживаясь нигде. Это не невротическая фиксация и не психотическая пустота — это вялое, но устойчивое исчезновение мотивации к жизни.
Такой пациент может не страдать в прямом смысле. Он не жалуется на тоску, не рыдает, не говорит о суициде. Он просто не хочет ничего, и это «ничего» — не защита, а новый способ быть в мире, в котором желание стало опасным, непрактичным, утомительным.
«Когда исчезает сцена, на которой человек мог бы действовать, исчезает и сам актёр». — Виктор Франкл
Теория утраченного подкрепления: взгляд К.Б. Ферстера
К.Б. Ферстер ещё в 1970-х предположил: депрессия развивается не столько от внутреннего конфликта, сколько от потери контекста, в котором поведение имело смысл. Это значит, что если человек теряет источники позитивного подкрепления — например, друзей, цели, деятельность, — то постепенно у него исчезает стимул действовать. Мир становится нейтральным, а потом — враждебным.
В психоанализе мы бы сказали: субъект теряет способность инвестировать либидо во внешний объект. Он сворачивает свою направленность вовне, потому что каждая попытка контакта оборачивается либо разочарованием, либо ненужностью. Поведение редуцируется до жеста просьбы о заботе, но даже эта просьба всё чаще заменяется пассивным ожиданием: «Пусть случится само». Это уже не протест и не бунт — это эмоциональная анестезия.
Именно здесь формируется новая идентичность: человек, для которого ожидание — главная форма жизни. Он не предпринимает шагов не потому, что ленив или слаб, а потому что не уверен, что шаги хоть к чему-то приведут. Он «ждёт хорошую погоду», «ждёт мотивацию», «ждёт вдохновения» — как будто всё значимое находится вовне.
«Цифровое утешение не требует слов, не требует взгляда, не требует терпения — и потому не даёт взросления». — Жан-Клод Миллер
Ноутбук вместо матери: как технологии стали первичным объектом
Современные технологии устраняют необходимость в фрустрации. Любой дискомфорт теперь решается мгновенно: захотел — заказал, захотел — нажал, захотел — пролистал. Это создаёт парадоксальную ситуацию: субъект воспитывается в среде, где фрустрация считается сбоем, а не частью развития. А ведь в психоанализе фрустрация — это важнейший элемент формирования «Я».
Винникотт писал, что только мать, достаточно хорошая, но не идеальная, позволяет ребёнку развить способность переносить неидеальность мира. Но в мире цифровых услуг всё происходит слишком идеально и слишком быстро. И в результате возникает субъект, который теряет толерантность к ожиданию и усилию.
Смартфон становится тотемным объектом: его можно прижать к груди, он всегда с тобой, он знает, чего ты хочешь. Он не спорит, не отказывает, не требует. Он становится новой формой гиперматеринской заботы, где нет отказа — но и нет взросления. И тогда субъект не просто не хочет действовать — он не может вынести необходимость действовать. И каждый раз, когда возникает тревога, он возвращается к экрану — как к груди, утешающей и подавляющей одновременно.
«Самое страшное — это не страдание. Самое страшное — это равнодушие, ставшее привычкой». — Франсуаза Дольто
Выученная пассивность: новый брат беспомощности
Селигман описывал состояние, при котором животное, будучи многократно наказанным, перестаёт пытаться спастись. Это и есть выученная беспомощность. Но сегодня мы сталкиваемся с новым состоянием — выученной пассивностью, сформированной не через боль, а через комфорт.
Это состояние более опасное, потому что оно не вызывает протеста. Оно не сопровождается тревогой, потому что комфортен сам процесс. Страдания нет — есть медленное исчезновение себя как субъекта действия. Ты больше не борешься, не требуешь, не мечтаешь — ты просто потребляешь, скроллишь, погружаешься.
Именно в этой среде появляются новые формы депрессии: не тяжёлые и трагичные, а мягкие, перманентные, "принимаемые" как фон. Человек может даже не осознавать, что он в депрессии. Он «просто не хочет вставать». Он «просто не чувствует ничего». И при этом — всё вокруг вроде бы работает: гаджеты, подписки, алгоритмы.
Психоанализ здесь предлагает радикальную гипотезу: психика адаптировалась к комфорту так хорошо, что перестала развивать усилие. Лакан бы сказал: в этом исчезновении действия проявляется разрыв между желанием и потребностью. Человек насыщен, но не желает. И это — трагедия без трагедии.
«Их жизнь как будто функционирует, но не проживается. Всё как надо — но не то». — Из аналитических заметок
Истории из практики: от Instagram* до клиники
Пациентка 27 лет описывала день, где всё было организовано идеально: еда — через доставку, работа — удалённая, контакт — через смайлики и сторис. Но при этом — регулярные панические приступы, ночное чувство «внезапной пустоты». На сессии она говорила: «Я не понимаю, почему мне плохо. У меня же всё хорошо». Её жизнь функционировала, но не проживалась.
Другой пациент, 32 года, после COVID-периода продолжал жить в режиме «изоляции с доставкой». Он говорил: «Я не встречался с друзьями больше двух лет. Мне вроде бы и не хочется». Но спустя несколько месяцев терапии выяснилось: он боялся показаться скучным, разочаровать, не совпасть. Его пассивность была не результатом усталости, а следствием страха быть отвергнутым.
В обоих случаях терапия была не про "мотивацию", а про восстановление психического движения: чувства, желания, стремления к объекту. Субъект, ушедший в цифровое зеркало, нуждался в том, чтобы снова увидеть себя в глазах другого — не лайкающего, а понимающего, не мгновенного, а выдерживающего паузы.
«Действие — не всегда акт. Но каждый акт требует усилия быть». — Жак Лакан
Что с этим делать? Психоанализ и поведенческая активация
Работа с такими случаями требует не столько инструмента, сколько позиции. Аналитик становится тем, кто не поддаётся соблазну "сделать быстро хорошо", кто выдерживает желание «починить» пациента. Вместо этого мы создаём пространство для возвращения желания, для возможности рисковать, ошибаться, фрустрироваться.
На определённом этапе можно использовать поведенческую активацию — практику, где пациенту предлагают не ждать мотивации, а делать действия, которые когда-то приносили радость. Это как раз то место, где психоанализ и КПТ могут временно идти рядом: действия запускают внутренние процессы, а аналитическая работа осмысляет, зачем эти действия были остановлены.
Именно так субъект постепенно возвращает себе ощущение влияния на жизнь. Он уже не только ждёт, что ему принесут кофе, — он может захотеть сварить его сам. Не потому, что должен. А потому, что в этом действии он себя чувствует живым.
«Выйти из ожидания — значит принять боль желания и риск жизни». — Джеймс Холлис
Заключение: от зависимости к субъектности
Если мы всерьёз примем гипотезу о пассивности как новой патологии, то должны переосмыслить и подход к терапии. Это уже не «лечить страдание». Это — помогать вернуться к желанию, к способности быть субъектом действия, а не просто носителем запросов.
Психоанализ здесь может быть пространством, где ожидание перестаёт быть безопасной стратегией, где человек учится снова влюбляться, пробовать, ошибаться. Это не значит сразу «действовать» — но значит постепенно перестать бояться реальности, которая требует усилия.
И в какой-то момент, сидя на сессии, человек впервые скажет: «Я всё ещё не знаю, зачем. Но сегодня я всё же вышел и пошёл куда-то. И это было... приятно». Это и есть начало субъективной жизни.
* Instаgram принадлежит компании Meta, которая признана экстремистской организацией в России.
Автор: Семён Красильников
Психолог, Психоаналитик сексолог
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru