В промозглую зимнюю пятницу, 10 февраля 1933 года, около 3-х часов по полудни ворота Ведомственного Приюта для умалишенных Гийома Ренье, что в бретонском Ренне на Ру Луи Д’Ор, 1, отворились перед двумя “Нормандскими тележками” — Ситроенами Б2 — черного цвета, обычного для транспорта французской полиции. Фрачного вида автомобили неспешно, в некоторой степени торжественно и церемониально проследовали один за другим к служебному входу.
Чего-то выжидая, как будто добиваясь особого уважения, Ситроены постояли некоторое время у дверей. Когда к ним навстречу вышли несколько человек, сзади, словно у черного жука крылья, сначала у одного, а затем — минут через двадцать — у другого, со стороны грузового отсека растворились дверцы. И на холодный, пропитанный дождем воздух вывели двух темноволосых дам невысокого роста, руки которых были закованы спереди.
Первую, ту, что повыше, конвоировали трое крепких ажанов в коротких плащах, благодаря которым их называли “ласточками”. Для второй арестованной хватило двух сопровождающих. Дам разместили в специальных палатах, скорее напоминающих одиночные камеры, в отдельном особо охраняемом коридоре Приюта.
Утро следующего дня набатом мощных ударов в дверь одной из камер возвестило клинике, что сомнительный покой скорбного заведения, устоявшийся здесь с XVI века, теперь находится под серьезной угрозой. Прибывшая вчера для проведения психиатрической-судебной экспертизы Кристин Папин вознамерилась разрушить любые препятствия, возведенные людьми между нею и ее сестрой Леей.
Она спокойно отходила к стене, поднимала голову к потолку и со звериным рыком бросалась на дубовую дверь. Несмотря на многократность атак, правое плечо совершенно не чувствовало боли. Да и не могло, ведь грудь разрывало возмущение и ненависть ко всему миру, лишившему ее той, которую она считала своей женой. Той, на которой сконцентрировалась вся ее жизнь.
Для Кристин на младшей сестре Леа сошлись лучами света в густой тьме все устремления, которых жаждет измученная жестокостью и одиночеством женщина, давно сама превратившаяся в дикого зверя. Вновь и вновь она медленно поднималась и отходила к стене. Вновь и вновь она криком пыталась разрушить стены и выломать дверь собой. Но каждый раз дубовые брусья внезапно и жестко останавливали стремительный бросок к желанной женщине.
Почти через час борьбы с непреодолимой преградой она совершенно без сил упала на пол. Спина Кристин абсолютно не чувствовала мертвенного холода бетонных плит. Наоборот, девушка истекала потом и почти билась в конвульсиях. Затем два-три удара затылком и жуткий крик. И все повторяется вновь.
Сначала руки ее колотили проклятый бетон, а потом вдруг набросились на голову. Она била свое лицо и царапала его ногтями. Сквозь дикий вой можно было разобрать лишь то, что ей нужно немедленно увидеть Лею. В тот момент, когда Кристин попыталась ногтями выдавить свои глаза, в камеру ворвались трое крепких санитаров в серовато-белом и полицейский в черной униформе. Еще бы, ведь однажды она уже вырвала зеницы двум несчастным женщинам, давшим ей работу, хлеб и приют.
А еще раньше, в дождливый понедельник, 14 октября 1901 года, в муниципалитете Ле-Мана, департамент Сарта, провинция Мэн, состоялось бракосочетание Гюстава Папина и Клеманс Дере. Молодая была более чем молода — сама она утверждала, что ей уже пятнадцать. И, видимо, в доказательство — метрика куда-то делась — кивала на огромный живот: вот-вот рожать, а значит, и замуж пора.
Считается, что неплохой, но сильно пьющий механик Гюстав Папин не особо планировал семью. Уж больно его тянуло к женщинам, точнее, к девочкам. И чем моложе, тем лучше. Даже скорее, чем он был пьянее, тем более юными становились объекты его желаний. Так случилось и с бойкой Клеманс, зачем-то постоянно ошивавшейся возле таверны “Дюшес Ани”.
Отец и мать Дере умерли пять лет назад, и за скороспелой девчушкой, как могли, следили брат и сестра, что были прилично старше Клеманс. Видимо, времени на воспитание у родственников не сильно хватало. Тем более, что та без лишних стеснений живо интересовалась мужчинами, особенно теми, кто постарше. Вероятно, переживания по рано ушедшему и, возможно, особо любившему ее отцу сформировали половые предпочтения подростка.
В середине марта в семье Папин родилась дочь Эмилия. Уж коль так случилось, Гюстав попытался быть хорошим мужем и отцом. Зато Клеманс не оставила прежних увлечений. Более того, она завела бурный роман с женатым начальником гаража, в котором работал ее муж. Что не могло не расстраивать весьма неуверенного в себе супруга. И тот снова запил. Да к тому же, пуще прежнего.
В 1904 году он попытался начать жизнь — свою и своей семьи — заново. Как говорится: с чистого листа. Но где же его взять-то “чистого”? “Оттиски прежних записей” остаются на “новых страницах” на многие годы вперед. Клеманс категорически отказалась переезжать в Ренне, ведь для этого ей пришлось бы много с кем расстаться. Тогда Гюстав вернулся к привычным длительным запоям — каждому свое.
Никто толком не знает, от кого Клеманс родила других своих девочек: 8 марта 1905 года — Кристин и Леа — 15 сентября 1911-го. Почти сразу после рождения обеих отдали в другие семьи: сестре отца — Кристин и брату матери — Лею. В 1912 году разразился скандал — Гюстава обвинили в развращении его первой дочери. Правда, вскоре от обвинений супруга мадам Папин отказалась и стала утверждать, что это ее 10-летняя Эмилия сама соблазнила отца.
“Неблагодарную” отправили в монастырский приют Бон Пастер. И казалось бы логичным погнать Гюстава с глаз долой, но Клеманс ушла сама. Перед этим она в 1913 году пристроила Кристин в монастырский приют Сестер Цистерцианок. После 7 лет достаточно счастливой жизни у тети это стало для девочки ударом.
Ее умственные способности были объективно низкими. Практически никакого образования в семье девочка не получала, никакого социального опыта не имела. Потому в приюте она оказалась самой отстающей и крайне замкнутой. Кристин стала предметом насмешек со стороны других учениц. Агрессивное одиночество было ее единственным прибежищем.
Так продолжалось пока к ней в 1918 году не присоединилась сестра Леа, которую в Приют также пристроила мать. И все повторилось — она стала предметом насмешек и издевательств, ведь ее умственные способности оказались еще ниже. Младшая была еще менее способна к социальной адаптации, чем Кристин.
Вот тогда они и стали друг для друга буквально всем. Пьяный отец, несчастная Эмилия и ветреная и распутная мать — все были где-то. Где угодно, но не с ними, а мир вокруг враждебен и жесток. Кристин и Леа остались одни. Более того, они стали единым целым. Они были единственно возможной семьей друг для друга. Жизнь, только начавшись, научила их существованию на осадном положении.
Психическое состояние сестер Папин вызывало настороженность со стороны руководства монашеского приюта. Тогда и начались первые обследования Кристин и Леи профильными специалистами. Но их работа была прервана очередным нелогичным решением матери.
В 1921 году Клеманс забрала из приюта Кристин. Она опасалась, что ее средняя дочь последует примеру старшей и станет Христовой Невестой. Вместо тиши обители девушку ожидала работа прислугой. Вернее, кухаркой — святые сестры, трезво оценивая умственные способности воспитанницы, дали ей профессию. Лею готовили стать горничной. На большее она не была способна.
На протяжении 5 лет Кристин 10 раз меняла места работы. Работодатели всегда оставались довольны ее услугами, но девушке постоянно не хватало денег — большую часть зарплаты она отдавала матери. Так продолжалось до 1926 года, когда она нашла место в доме мэтра Ланселина, что по адресу Ле-Ман, Ру Брюйер, 6.
Примерно через месяц, в середине марта, Клеманс настояла на том, чтобы 15-летняя Леа покинула приют и тоже начала работать. Желательно вместе со старшей сестрой. Которая, как обычно, была на хорошем счету у работодателей. Благодаря этому ей и удалось пристроить младшую к себе под бок — они стали вместе трудиться и жить в одной комнате.
Обе девушки демонстрировали исключительную преданность дому, в котором жили и работали. Обычно трудовой день длился по четырнадцать часов. Они предпочитали вести более чем изолированный образ жизни, постоянно пребывая в только обществе друг друга. Своим тихим нравом и сдержанностью девушки несколько настораживали Ланселинов — даже в отведенное для отдыха время сестры оставались в своей спальне.
Несмотря на предоставленный двухчасовой перерыв после обеда, сестры не выходили из дома, предпочитая проводить его в уединении. Казалось, что развлечения им вообще не ведомы. Выходы из дома Ланселин осуществлялись преимущественно по поручениям семьи. Посещение церкви по воскресеньям являлось единственным поводом для регулярного выхода за пределы особняка.
Мадам Ланселин работодателем была строгим, но даже она не могла не проявить сочувствия к сестрам Папин, узнав, что те отправляют большую часть заработка матери. Матери, которая их никогда не воспитывала. А потому категорично советовала оставлять деньги себе. Когда Кристин и Леа решили последовать этому совету, им удалось скопить за почти четыре года около 20 000 франков при зарплате в 300.
Но это было, пожалуй, единственным примером заботы о своих работниках со стороны супругов Ланселин. Сам Рене за все 7 лет вообще ни разу не разговаривал с сестрами Папин. Видимо, отставному адвокату не пристало общение со столь низкими людьми, как горничная и кухарка.
А мадам Леони либо отдавала приказания на повышенных тонах, либо передавала распоряжения в письменном виде. 27-летняя дочь Женевьева вообще не замечала прислугу, совсем. Для нее еда просто появлялась откуда-то, а чистота и порядок сами наводились.
2 февраля 1933 года Леони и Женевьева известили прислугу о планах: они собрались за покупками, а затем должны были провести вечер в гостях у брата мадам, где их ожидал мэтр Рене. Зимние дожди на Северо-Западе Франции довольно обычны, но в этот раз дамы Ланселин забыли зонты, а потому неожиданно вернулись домой около 17 часов 30 минут.
К их удивлению и гневу, в особняке не было электроэнергии. Кристин должна была забрать из мастерской утюг после ремонта. Однако не проверила его готовность. Уже дома Леа включила аппарат, и случилось короткое замыкание. Дом погрузился во тьму.
И без того индифферентные работницы сестры Папин не собирались проявлять хоть сколько-нибудь инициативы в отсутствии, пусть и требовательных хозяев. Они просто поднялись к себе в комнату и улеглись спать. Тем более, что скандала все равно было не избежать — это был второй аналогичный случай за неделю. Ремонт и утюга, и электроснабжения дома должен был быть осуществлен за их счет.
Погруженный во тьму особняк по Ру Брюйер, 6, неприятно удивил полицейских, которых вызвал обеспокоенный отсутствием света и какого-либо движения в доме мэтр Ланселин. Он заподозрил ограбление, но заходить в дом побоялся. Тем более, что куда-то пропали его жена и дочь.
В их поисках он в сопровождении зятя и приехал к своему особняку. Не имея ключей от него, он пытался привлечь внимание жильцов громкими ударами в дверь, но безуспешно. Вот тут, адвокат и вызвал полицию. Те, в свою очередь, взломав дверь, начали осмотр дома.
Сквозь густую тьму едва пробивался свет фонарей, усиливая атмосферу тревоги. Во время подъема по лестнице ажан обнаружил на полу то, что еще недавно было человеческим оком. Присмотревшись внимательнее, он убедился в ужасной реальности своей находки – это был он! Пройдя дальше, полицейский нашел в темных лужах тела двух женщин – взрослой и молодой.
Осознавая весь кошмар ситуации, полицейский запретил мэтру Ланселину заходить в дом. В котором продолжался осмотр. К удивлению сотрудников, на втором этаже в одной кровати спокойно спали совершенно голые служанки — Кристина и Леа Папин.
Они были совершенно невредимы и абсолютно спокойны. Как будто в доме ничего не произошло, а просто наступила ночь. Младшая, невозмутимо прикрывшись одеялом, зевая, тихо произнесла: “Это мы их убили. Так им лучше… ”, а старшая добавила: “Мы ждали вас”.
Следствием установлено, что преступление было совершено с использованием ножа, молотка и металлического горшка. На месте происшествия обнаружено множество следов крови на полу, мебели и других элементах интерьера. Анализ следов ног позволил сделать вывод, что убийц только двое.
Преступление было совершено в несколько этапов и характеризовалось хаотичным перемещением злодеек по дому. Сначала старшая сестра нанесла Леони Ланселин первые ранения тяжелым тупым предметом по голове. Несмотря на тяжелые травмы, несчастная еще оставалась живой, когда Кристин лишила ее зрения.
Скорее всего, в этот момент она и заметила свою вторую жертву – Женевьеву Ланселин, которая ждала мать в прихожей. Преступница спустилась вниз, схватила кухонный нож, но девушка оказала активное сопротивление. В ходе которого упала на пол и продолжала бороться. Что объясняет наличие множества ранений. Когда несчастная прекратила борьбу, Кристин взялась за ее зеницы. Так же как и ранее у матери.
В это время младшая Папин добила хозяйку твердым тупым тяжелым предметом. После двойного убийства сестры и не пытались скрыться. Они пошли в ванную комнату и сняли окровавленные платья, которые позднее были обнаружены в корзине для белья, и спокойно легли в одну кровать, где их и обнаружили спящими.
Анализ следов ног и отпечатков пальцев рук позволил сделать категоричный вывод, что ведущую ролью в преступлении играла старшая Папин. Все повреждения на телах жертв были сосредоточены на лицах, за исключением ранений, полученных во время сопротивления.
Сестры Папин запираться не стали и сразу признали свою ответственность за убийство матери и дочери Ланселин. Суд постановил заключить подозреваемых в тюрьму, разделив их по камерам, что вызвало крайнее недовольство обеих, и особенно Кристин.
Вскоре после ареста она пережила чрезвычайно сильное душевное потрясение. Устраивала многочисленные акты неповиновения, дралась с охраной. Она рвалась к сестре, которую упорно называла женой. Когда поняла, что ее требования выполнены не будут, попыталась выколоть себе глаза. Позднее она утверждала, что это припадок. Такой же, как и в день убийства.
По мнению экспертов, Кристин была лидером, а Леа во всем ей повиновалась и следовала примеру сестры. Обе девушки были признаны вменяемыми и несущими равную и полную ответственность за совершенное преступление. Что вызвало определенные споры в профессиональной среде психиатров.
Процесс начался 29 сентября 1933 года и продолжался всего 13 часов. Невероятная жестокость содеянного никак не сочеталась с очень скромным видом подсудимых. Председательствующий мэтр Беше с трудом верил в реальность происходящего. Свидетельские показания мужа и отца погибших не выявили никаких негативных моментов в отношениях между хозяевами и служанками.
Сестры Папин также никак не способствовали понимаю причин злодеяния. Объяснений они почти не давали. Скудный запас слов порой только запутывал участников процесса. Следствие не обнаружило никаких доказательств плохого обращения хозяев с прислугой или недостаточной оплаты труда.
Суд обратил внимание на необычайно тесную связь сестер, которые всегда были неразлучны и даже спали в одной постели. Обе считали себя полноценной семьей, но отрицали “супружеские отношения”. Странное поведение Кристин в тюрьме, её провокационные действия по отношению к младшей сестре породили предположения о патологической привязанности.
Известный психиатр доктор Шварциммер, выступая в качестве эксперта, отверг доводы защиты о невменяемости сестёр и подтвердил их психическое здоровье. Суд отклонил ходатайства защиты о назначении независимой экспертизы. Несмотря на возражения доктора Логра, который настаивал на сексуальном подтексте преступления.
Процесс вызвал большой общественный резонанс, и в очередной раз разделил Францию на непримиримые половины. Одни считали, что сестры Папин чуть ли не борцы за права рабочего класса. Ну или домашней обслуги, во всяком случае. Другие утверждали, что некая “звериная человечность” сподвигла их на злодеяние.
Присяжные признали обеих сестёр виновными. Но назначили им разные наказания. Леа приговорили к 10 годам тюрьмы и 20-ти ссылки. Кристин - к смертной казни. Позднее Президент Республики Альбер Лебрен заменил гильотину пожизненным заключением.
Через три года пребывания в Центральной женской тюрьме города Ренна у Кристин Папин обнаружили психоз и тяжелую депрессию, вызванную разлукой с сестрой. Она была переведена в Ведомственный Приют для умалишенных Гийома Ренье, где скончалась в 1937 году от осложнений, вызванных истощением организма.
Леа Папин за хорошее поведение была освобождена из тюрьмы в 1941 году после отбывания восьмилетнего срока. Она сменила имя и в течение многих десятилетий жила со своей матерью. До выхода на пенсию работала горничной в различных гостиницах Северо-Западной Франции. Она скончалась 24 июля 2001 года в возрасте 89 лет, оставаясь незамужней и бездетной. Похоронена на кладбище Бутейери в Нанте.