ТРИ ПЕРВЫХ ВЫПУСКА МИНИ-ЦИКЛА "НАШ СВЕТ - ТЕАТР" В ИЛЛЮСТРИРОВАННОМ КАТАЛОГЕ "РУССКIЙ РЕЗОНЕРЪ ИЗБРАННОЕ"
Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Как и было обещано, сегодня ниже нас вновь ждёт эксклюзив от питерского графика Ольги Сандаловой, точно, надеюсь, решившей накопить матерьялу на тематическую выставку. На мой вопрос - не Анатоль ли это Курагин в памятной сцене из "Войны и мира"? - мастер сдержанно ответствовала, что это - сугубо зрительское толкование. А мы же далее, пожалуй, посвятим нынешнюю встречу с Мельпоменой, Талией и Терпсихорой беглому знакомству с репертуаром тогдашнего театра. Иными словами, спросим напрямую: так что же смотрел зритель 200 лет назад?
А чтобы ответить на этот весьма всеобъемлющий вопрос, предлагаю наведаться в Московский Малый театр, открывшийся октябрем 1824 года. Тогдашняя репертуарная политика Дирекции была не вполне для нас привычна: представления предназначались для весьма узкого круга лиц - понятно, завзятых театралов, такая публика не стала бы ходить даже дважды на один и тот же спектакль, предпочитая пусть и пестрое, но всё же разнообразие, а потому репертуар сменялся на удивление часто. Можно лишь представить себе труд труппы, не успевавшей как следует заучить роли: вот почему суфлер тогда был отнюдь не бутафорской фигурою - от него зачастую зависели успех или провал постановки, так что рязановский актер Бубенцов, внезапно осознавший, что "Отелло - действительно трагедия", в известной мере - вовсе не выдумка.
На открытии театра 14 октября представлен был балет на музыку Кавоса под мудреным (впрочем, на вкус тогдашней аудитории, любящей "говорящие" названия) именованием «Зефир, или Ветреник, сделавшийся постоянным». Постановщиком был воспитанник знаменитого Дидло (того самого, что надоел Евгению Онегину) Адам Павлович Глушковский, после травмы спины с 1821 года ушедший "на тренерскую работу". Успешность его службы подтверждает и тот факт, что после открытия в 1825-м Большого театра Глушковский ставит спектакли и там. Впечатление от премьеры записного театрала Александра Яковлевича Булгакова таково:
Ну, был я в новом театре. Чист, весел, как всякое новое здание, украшен богато, но глух, сыр, высок не по пропорции. Пьеса была, как на выбор, прекрасная, а балет – «Зефир».
Удивительное немногословие обычно крайне писучего Булгакова попытаемся компенсировать текстом ещё одного свидетеля эпохи - С.Т.Аксакова. Подобно Вигелю, он скупиться на воспоминания не стал. Правда, речь тут идёт уже о спектакле от 25 октября:
- 25-го числа мы с несказанным удовольствием смотрели в Малом театре спектакли для испытания воспитанников и воспитанниц школы императорских московских театров в их драматических успехах. Сначала дан был водевиль перевода г. Ленского «Крестная маменька» и был сыгран очень хорошо; в особенности отличились: девица Куликова в роле г-жи де Нерис в некоторых местах довольно удачно подражала г-же Львовой-Синецкой, которая превосходно играет эту ролю, — девица Куликова еще очень молода, следовательно неопытна в искусстве и не уверена в игре своей, а потому подражания для нее необходимы, все дело состоит только в выборе: кому? и потому мы должны отдать полную честь и похвалу девице Куликовой за выбор прекрасного подлинника; г-н Богданов в роле управителя Жоржа был прекрасен; мы его уже видели на большой сцене в роле Сумбурова в «Модной лавке» и в водевиле «Лучший день в жизни» и вполне уверились, что он имеет дарования и может быть весьма полезным актером в амплуа резонеров; в девице Лидиной также заметен развивающийся талант. После водевиля дан был анакреонтический балет Дюпора: «Зефир, или Ветреник», сделавшийся постоянным, и был дан на славу. Таланты гг. Оттаво, Карасева, Самарина и девиц Карпаковой, Михайловой и Барковой явились тут в новом блеске. Оттаво со временем обещает опасного соперника Ришарду, а девица Карпакова — вся талант. В ней созревают великие надежды Московского театра: прекрасная комическая актриса и отличная танцовщица; с такими разнообразными дарованиями она непременно займет одно из первых мест на нашей сцене. В балете это настоящая Грация! Какая беглость и чистота в отделке самых трудных па! Какое соответствие жестов к предмету ощущений или выражений! Одно заметим нашей юной питомице Терпсихоры: в выражении лица ее слишком мало соответствия душевным ощущениям. Мимика ее слишком постоянна и холодна; а мы желали бы видеть, как душа ее играет в тончайших оттенках физиономии. Это общий порок большей части наших танцовщиц. Конечно, балет есть не что иное, как сюжет драмы или комедии, в котором танцы так, как в опере пение, более или менее выражают положение и ощущений действующих лиц и в котором самое действие, как бы в одушевленной картине, представляется зрителю в таком от него отдалении, что только одно чувство зрения может обнимать всю полноту оного и он по телодвижениям только и жестам действующих лиц должен отгадывать смысл речей их, которые не достигают его слуха. В таком отношении ближайшие зрители должны воображать, что действие приближено к ним чрез посредство зрительной трубки, и потому балетные актеры и актрисы всегда обязаны помнить, что для сих последних каждая черта лица их ясно и ярко освещена. Какова ж должна быть досада такого зрителя, когда при очаровательнейших телодвижениях, верно и резко выражающих волнения душевные, он видит неподвижную, безучастную, мертвую физиономию? По этой же причине не желали бы мы, чтоб группы и corps de ballet слишком близко подходили к оркестру, а более держались и вели все действия на средине сцены, не выходя за портал, представляющий в этом случае окно или раму, в которую для зрителя заключена вся картина действия. Но обратимся опять к нашему предмету. В заключение спектакля дана была «Молодая Молочница, или Нисетта и Лука» — пастораль, разыгранная меньшим возрастом с таким же искусством и приятностью, как и предыдущий балет старшими воспитанниками. Она показалась нам прекрасною отдаленною кинетозографиею. Как милы, пленительны были малютки Иванова и Санковская! В них видны отпрыски будущих талантов; они подрастут, и дарования их принесут блистательные плоды. Одним словом, должно отдать справедливость сценическому образованию, которое дают воспитанникам и воспитанницам московской театральной школы. Не знаем, соответствует ли ему и так называемое светское их воспитание; но от души того желаем, потому что то и другое необходимы для совершенного образования хорошего артиста. Удовольствуемся пока тем, что есть. В течение нескольких лет театральное училище много улучшилось против прежнего. Честь и слава тем, которые словом или делом, советом или властью споспешествовали во благо этого рассадника юных талантов русских!..
И это всё - в один день!.. Ежели глянуть на репертуарную программу Малого за всё тот же 1824 год - глаза разбегаются от пестроты названий и изобилия жанров. "Завещание, или Кто кого перехитрит", "Крылатые женщины, или Чудесная золотая клетка", "Хлопотун, или Дело мастера боится", "Дядя-слуга, или Обман не обман", "Модный уборщик голов и цирюльник, или В чужие сани не садись"... Есть и вовсе что-то почти гривуазное: "Спальня, или Полчаса из жизни герцога Ришелье". В большей части всё это - переводы с французского, исполнявшиеся не только близким к театральным кругам персонажам вроде князя Шаховского или П.А.Катенина, однако же, отмечались иной раз подобной работою и люди весьма именитые: к примеру, перевод комедии Скриба "Валерия, или Слепая" был выполнен В.А.Жуковским. К заключению года Малый отметился и отечественными водевилями - "Волшебное стекло, или Белый голубь" авторства оперного баса и заодно драматического актера (да-да, вот такая... многожанровость) Василия Ивановича Воеводина и "Приключение на станции, или Который-то час?" почти полностью забытого сегодня романиста, критика и переводчика Рафаила Михайловича Зотова.
Вероятно, имеет смысл помянуть и состоявшуюся в январе 1824 года премьеру в ещё не отметившем новоселье Большом театре водевиля удивительной компании не менее удивительных авторов - князя П.А.Вяземского и А.С.Грибоедова - оперы-водевиля "Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом" ("РРЪ" как-то делал об этом трехчастевую публикацию ЗДЕСЬ). Создана она была по просьбе (назвать это "заказом" было бы верхом невежества... Именно что "просьбе" - тем более, что писался водевиль конкретно "под" тогдашнюю пассию инициатора - уже упоминавшуюся выше в тексте Аксакова Львовой-Синецкой) директора московской труппы Императорских театров Ф. Ф. Кокошкина. Полагаю, имеет смысл отметить, что хоть засилие "переводной" первоосновы к концу первой четверти столетия и очевидно, но чуткая к потребностям публики дирекция уже понимает необходимость увеличения репертуара русским - оперой ли, водевилем, трагедией...
И ещё об одной фамилии, упомянутой в цитате из Аксакова - некто "г. Ленский". Речь идёт о Дмитрии Тимофеевиче Ленском, авторе более сотни либретто и пьес, и самое главное - водевиля, дошедшего до нас в естественной своей прелести в виде телевизионной постановки - "Лев Гурыч Синичкин". К 1824 году он пока ещё эпизодически участвует в постановках в качестве актера, и... переводит, как, например, некоторый, сыгранный "очень хорошо", водевиль "Крестная маменька". На его же перевод Беранже много позже знаменитый композитор Алябьев сочинил романс "Нищая", сделавшийся необычайно популярным. Я полагаю им и заключить сегодняшний "Первый акт" - ибо речь в нем идет как раз о старой актрисе, то есть персонажу, имеющему к нашей теме самое непосредственнейшее отношение. С памятью и признательностью ко всем ветеранам сцены, ушедшим и живым!
Зима, метель, и в крупных хлопьях
При сильном ветре сне валит.
У входа в храм одна, в отрепьях,
Старушка нищая стоит…
И милостыни ожидая,
Она все тут с клюкой своей,
И летом, и зимой, слепая…
Подайте ж милостыню ей!
Сказать ли вам, старушка эта
Как двадцать лет тому жила!
Она была мечтой поэта,
И слава ей венок плела.
Когда она на сцене пела,
Париж в восторге был от ней.
Она соперниц не имела…
Подайте ж милостыню ей!
Бывало, после представленья
Ей от толпы проезда нет.
И молодежь от восхищенья
Гремела «браво» ей вослед.
Вельможи случая искали
Попасть в число ее гостей;
Талант и ум в ней уважали.
Подайте ж милостыню ей!
В то время торжества и счастья
У ней был дом; не дом — дворец.
И в этом доме сладострастья
Томились тысячи сердец.
Какими пышными хвалами
Кадил ей круг ее гостей —
При счастье все дружатся с нами;
При горе нету тех друзей…
Святая воля провиденья…
Артистка сделалась больна,
Лишилась голоса и зренья
И бродит по миру одна.
Бывало, бедный не боится
Прийти за милостыней к ней,
Она ж у вас просить стыдится…
Подайте ж милостыню ей!
Ах, кто с такою добротою
В несчастье ближним помогал,
Как эта нищая с клюкою,
Когда амур ее ласкал!
Она все в жизни потеряла!
О! Чтобы в старости своей
Она на промысл не роптала,
Подайте ж милостыню ей!
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Основной регулярный контент канала - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE