Вернуться туда невозможно
И рассказать нельзя,
Как был переполнен блаженством
Этот райский сад.
Арс. Тарковский
Вечером, когда старик садился ужинать, в дверь постучали.
На пороге стояла довольно молодая женщина с сумкой в руках.
— Чаплин, - сказала она, - Иван Андреевич? Здравствуйте. Я теперь ваш доктор. Меня зовут Лией Дмитриевной. Фамилия моя — Черносвитова.
— Проходите, Лия Дмитриевна. - Старик посторонился. - Как раз к ужину угадали.
— Нет-нет, спасибо. - Черносвитова прошла в гостиную, огляделась, села. - И чем же вы, Иван Андреевич, собираетесь ужинать? Пахнет чем-то копченым...
— Это Рамзаем пахнет, пес тут у меня имеется.
Из-под стола донеслось ворчание.
— Спи себе там, - сказал Чаплин. - Старый уже, газует иногда.
— Вы же знаете, что вам ни копченостей, ни соленостей нельзя...
— Творог, - сказал Иван Андреевич. - Творог у меня. С огурцами и помидорами.
— Так... - Она достала из своего баула тонометр. - Давайте-ка померяем давление. Кровь на сахар давно сдавали? А на холестерин?
— Месяц как. - Иван Андреевич сел, закатал рукав. - Завтра пойду опять.
— А завтракаете чем?
— Яичком. Ну и блинами, когда не лень.
— Один живете...
Он кивнул.
— Что ж, давление практически в норме. - Она убрала тонометр в баул. - Вам, наверное, уже говорили, что вам повезло, Иван Андреевич. Очень повезло. Вы вовремя обратились по поводу инсульта. Ишемическая атака только началась, когда вас положили под капельницу. Но за год до того у вас был микроинсульт...
— Старость не радость.
— Что с памятью, Иван Андреевич? Какое у нас сегодня число?
— Завтра Троица, значит, сегодня седьмое. Седьмое июня.
— В церкви бываете?
— Я ж крещеный.
— А чем до пенсии занимались?
— Строитель. Вот все дома у нас тут вокруг я построил. Был мастером, учился, назначили главным инженером, ну а потом, когда белые победили, фирма у нас образовалась... дома под ключ, окна, двери, коммуникации — все для вас...
— Нервная работа...
— Ну да, стройка — дело нервное. Ну а когда стало прихватывать, я свою долю в фирме своим ребятам продал...
— Значит, вы человек состоятельный.
— Достаточный.
Лия Дмитриевна впервые улыбнулась.
— Речь у вас нормальная, ясная, да и на память, вижу, не жалуетесь...
— Сначала-то было, путался. Однажды спутал Тиму Николина с Союзником, но он не обиделся...
— Союзник? Это фамилия?
— Это сосед, напротив живет. Его дед во время войны мальчишкой услыхал, что Америка с Англией наши союзники, и так обрадовался, что бегал по улице... вскинет кулак вот так... - Он поднял кулак к плечу. - Вскинет и кричит: «Союз! Союз!» Его и прозвали Союзником. И детей, и внуков — все стали Союзниками...
— А там жена? - Черносвитова кивнула на большую фотографию в рамке, висевшую в простенке между окнами.
— Варвара. - Вдруг смутился. - Я-то ее Вавой звал, но чтоб другие не слышали...
— А что ж плохого в Ваве?
— Да ничего. Но я ж ее только по ночам так называл. Вава...
Черносвитова снова улыбнулась.
— А у вас какое ночное имя было? Иванушка? Ванечка?
— Ванёчек... - Он вздохнул. - Она меня и спасла. Память вылечила. Она и другие — другие все мои. - Понизил голос. - Когда пришел из больницы, глянул на портрет — и не могу вспомнить, кто это. Перепугался — мать честная! А потом... сейчас покажу... - Снял с книжной полки толстую кожаную папку, расстегнул молнию, высыпал на стол фотографии. - Вот мое лекарство, Лия Дмитриевна.
— Семейный альбом?
— Ну не альбом, а вот так... - Взял в руки черно-белую фотографию. - Это отец наш — Андрей Иванович, он всегда во главе стола садился, вот тут. - Положил фотографию на стол. - А это мама наша — Анна Алексеевна, всегда от него по правую руку. - Усмехнулся. - А если она перед ним была виновата, то садилась слева от него. Вот тут — Миша, старший мой брат. До полковника дослужился, в Чечне погиб. Рядом с ним — его жена Инна. Фифа была такая, ну да что ж, своя. Потом я, а рядом — Вава. - Помолчал. - Когда я в первый раз вот так фотографии стал раскладывать, вспомнил, как однажды Вава за столом при всех свою руку на мою положила... тогда мне стыдно стало — жуть как... дурак был... сейчас вспоминаю — аж до слез... - Вздохнул. - Ниже меня дети — Андрей, Сережа и Оленька. А напротив — сестры с мужьями. Нина с Федором, Иринка со своим Сашкой, Женечка с Павлом Григорьевичем... достойный был мужчина, Герой Труда, помер от сердца...
— Большая у вас семья, Иван Андреевич...
— Тогда была большая. И собирались, пока отец был жив. С войны он без руки пришел, в артели работал — сапоги шил, обувь всякую починял... - Помолчал. - Собирались на Пасху, в воскресенье. Мужчины в белых рубашках, женщины в чулках. Наливали. Отец поднимал стопку и строго так говорил: «Ну, Христос Воскрес». Сурово так. А мы ему хором: «Воистину воскрес!» А вторую пили за победу. Третью — ну своих поминали, дедов-прадедов. - Помолчал. - Тогда все было по-другому, и улица выглядела иначе, и наш дом был не как сейчас. У калитки старая береза росла — потом ее срубили. А у крыльца лежал валун — камень такой гранитный. Он и сейчас тут. Отец садился на корточки рядом с ним и руку на камень клал. И просто сидел, пока курил. Думал, наверное, о чем-то. И помер у этого камня... - Поднялся, сел на свое место за длинным столом. - Вот тут отец сидел, а я — здесь. Все как живые они передо мной. Андрей Иванович, Анна Алексеевна, Миша, Инна, Вава, Андрей, Сережа и Оленька, Нина, Федор, Иринка со своим Сашкой, Женечка с Павлом Григорьевичем. Лица их вижу. А теперь... одни бумажки остались... - Поднял фотографию, положил. - Как-то Оленька меня спросила, был ли я когда-нибудь счастлив, а я и не понял, о чем это она. Были времена тяжелые, а были тихие, и были вот такие дни, когда все мы тут, под рукой отца, собирались. Когда он помер, был такой солнечный день — Светлое Воскресенье как раз, свет яркий, белый-белый, и вот отец вышел к камню, присел на корточки с папироской и умер, и вот странно, Лия Дмитриевна, — никто почему-то не закричал, не заплакал — просто тихо стало... я, наверное, дурак дураком, но скажу честно: вот тогда я и был счастлив, в те последние минуты, когда отец сидел у камня и курил, и вот-вот должен был умереть, и день был белый-белый, а я сейчас вспоминаю, и сердце становится полным и радостным...
— Выходит, Иван Андреевич, они вас спасли...
— А ведь я вам соврал, Лия Дмитриевна. Только вот сейчас понял — соврал. Оленьки еще не было — Вава тогда беременна Оленькой была...
— Оленька — самая младшая?
— Да вы ее знаете. Она по мужу Старыгина, он у вас там уролог...
— Ольга Ивановна Старыгина — педиатр?
— Ну да, детский врач.
Черносвитова покачала головой.
— До свидания, Иван Андреевич. И не забудьте завтра с утра в лабораторию — как говорится, не евши, не пивши.
— Заглядывайте, Лия Дмитриевна.
Они вышли на крыльцо.
— Этот камень?
— Он самый, - сказал Иван Андреевич. - Странно человек устроен: смотрю на камень — а счастлив. Как это может быть, а? Это ж не черная икра — просто камень...
— Жизнь вообще странная штука.
Он проводил ее до калитки.
На крыльцо вышел огромный рыжий пес, лег, уронив морду на лапы.
Иван Андреевич сел у камня на корточки, закрыл глаза.
— Странная штука...