— Ну что, Лапка, — сказала я, присаживаясь на край кровати.
Такса не шевельнулась. Лежала на маминой подушке, мордой к стене. Только хвост дрогнул чуть-чуть, когда я заговорила.
Третий день после похорон. Я приехала разбирать мамины вещи — одежду в пакеты, документы в коробку, лекарства выбросить. Обычные дела, которые остаются после людей. А ещё осталась Лапка. Четырнадцать лет, почти слепая, еле ходит.
Честно говоря, я не понимала, зачем мама её держала последние годы. Особенно когда стало совсем плохо — писалась дома, не слышала команд, спотыкалась о мебель. Я несколько раз намекала: может, хватит мучить собаку? Ветеринар тоже говорил деликатно: "В её возрасте это уже не жизнь, а существование".
Но мама каждый раз отвечала одно: "Не могу, Леночка. Не могу её предать".
Я думала — обычная сентиментальность. Мама и кота подкармливала во дворе, и птичек зимой. Жалостливая была.
Теперь сидела и думала: что делать с Лапкой? К себе брать? У меня пятый этаж без лифта, однушка, работа до позднего, кота нервного. Да и что это за жизнь — таскать на руках четырнадцатилетнюю собаку по лестнице.
В тумбочке у кровати нашла пачку фотографий. Старые, зачем-то перевязанные резинкой. Стала листать — мама молодая, я маленькая. А вот папа держит на руках щенка. Коричневого, с висячими ушами.
— Лапка, — прочитала я надпись на обороте. — 2009 год.
Щенок. Похоже, это первое фото, когда она только появилась у нас.
Странно. Получается, Лапку принёс папа. А я-то думала, мама завела.
Ещё фото: папа учит щенка команде "сидеть". Папа и Лапка на диване смотрят телевизор. Папа в огороде копает, Лапка рядом лежит в тени.
Я помнила это. Куда папа — туда и собака. На дачу брал, на рыбалку. Даже на работу иногда, когда мамы дома не было. Лапка сидела у него в машине, ждала.
А когда папа заболел... Помню, Лапка всё время у его кровати лежала. После похорон я всего пару раз приезжала к маме — на час, максимум. У самой тогда развод был, проблемы на работе. Думала, мама справится. Не замечала, как ей тяжело.
Сейчас смотрела на фотографии и впервые задумалась: а каково это было маме? Остаться одной в трёхкомнатной квартире со старой собакой, которая напоминала о муже.
На следующее утро пошла в магазин — купить корм для Лапки. Всё-таки пока она у меня, надо кормить. У подъезда встретила Тамару Николаевну с третьего этажа. Поздоровались, поговорили о маме.
— А что с собакой будешь делать? — спросила соседка.
— Пока не знаю. Она же совсем старенькая.
Тамара Николаевна помолчала. Потом тихо сказала:
— Знаешь, Лена, твоя мама после смерти Владимира Петровича очень плохо была. Я боялась за неё.
— В каком смысле?
— Совсем пропала. Первые месяцы вообще из дома не выходила. Продукты я ей приносила. Она только дверь приоткрывала, сумку забирала и сразу закрывала. Ни слова.
Я не знала. Мама ничего не говорила, когда я звонила.
— А потом заметила — она на кухне разговаривает. Думаю, может, телевизор включила. Подслушивать не хотела, но однажды проходила мимо её двери — слышу голос. И поняла: она с Лапкой говорит.
— О чём?
— Про отца твоего. Рассказывала ей разное. Как он шутил, что любил есть, какой характер был. Всё вслух, подробно. А Лапка рядом сидела, слушала.
У меня что-то ёкнуло в груди.
— Может, просто одиночество. Люди и с цветами разговаривают.
— Да нет, не так. Я несколько раз слышала. Твоя мама говорила: — Помнишь, Лапочка, как папа тебя гладил? Вот так, за ушком. — И собака реагировала. Голову поворачивала, хвостом виляла. Будто правда помнила.
Тамара Николаевна вздохнула.
— Один раз я прямо спросила твою маму: — Зина, зачем ты с собакой разговариваешь? — А она отвечает: — Таня, понимаешь, только она помнит его живым. Не больным, не умирающим. Помнит, каким он был, когда здоровый был. Когда мы ещё счастливые были.
Я слушала и чувствовала, как по спине мурашки бегут.
— И она говорила: — Я ей рассказываю про Володю — и он как будто рядом сидит. Как будто через неё со мной разговаривает. — Первый раз подумала — с горя крыша поехала. А потом увидела: маме после этих разговоров легче становилось. Во двор выходить стала, в магазин ходить.
— Она часто так с ней разговаривала?
— Каждый вечер. Особенно зимой, когда рано темнело. Сидят на кухне, чай пьют. Мама рассказывает, Лапка слушает. И знаешь что удивительно? Когда мама говорила "Володя" или "папа", собака уши поднимала. Поворачивалась к его креслу. Будто ждала, что он войдёт.
— А вы уверены? Может, показалось?
— Да нет, я точно видела. У меня окна на кухню выходят, вечером свет горит — всё видно. Лапка сидела спиной к двери, а когда мама имя произносила — оборачивалась. Каждый раз.
Тамара Николаевна помолчала, потом добавила:
— Твоя мама мне как-то призналась: — Володя её щенком принёс. Для неё он не старый больной дедушка, который кашлял и лекарства пил. Для неё он тот же молодой мужчина, который её на руках носил. Понимаешь?
Я кивнула, хотя до конца не понимала.
— И ещё говорила: — Лапка — это единственное, что от него осталось живое. Она его помнит. А если её не станет — то и его не станет окончательно.
Когда я поднялась домой, Лапка всё так же лежала на кровати. Но теперь я смотрела на неё по-другому.
Села рядом, осторожно погладила по голове. Шерсть седая, жёсткая. Глаза мутные от катаракты.
— Лапочка, — позвала тихо.
Она подняла голову, посмотрела в мою сторону.
— А ты правда помнишь папу?
Странно, но в этот момент она встала, подошла ко мне и положила морду на колени. Тяжёлую, тёплую. Точно так же, как делала с папой — я помнила.
И тут меня осенило.
Для мамы Лапка была не просто старой больной собакой. Она была живой памятью о муже. Единственным существом, которое знало его не таким, каким он стал перед смертью — больным, слабым, беспомощным. А таким, каким был раньше — сильным, весёлым, здоровым.
Когда мама рассказывала Лапке о папе, она возвращала его к жизни. В словах, в воспоминаниях. А собака слушала и помнила. По-своему, по-собачьи, но помнила.
— Прости меня, девочка, — прошептала я, гладя Лапку по спине. — Я думала, мама тебя из жалости держит. А ты была её связью с ним.
В тот вечер я сделала то, что никогда раньше не делала. Села в мамино кресло, взяла Лапку на руки и начала рассказывать:
— Помнишь, Лапочка, как папа тебе косточки из супа доставал? Мама ругалась, говорила — испортишь собаке желудок. А он всё равно давал. Тайком от неё.
Лапка подняла голову, посмотрела на меня внимательно.
— А помнишь, как он тебя на дачу возил? Ты в машине всегда на переднем сиденье сидела. Он говорил: — Лапка — мой штурман. — Такое слово смешное придумал.
При слове "штурман" она дёрнула ухом. Неужели помнит?
— А зимой как он тебе тапочки надевал? Такие маленькие, красные. Ты в них смешно ходила, как утка. Но лапы не мёрзли.
Лапка тихо заскулила. Не жалобно — как будто что-то вспомнила.
— Он тебя очень любил, знаешь? Всегда говорил: — Лапка — самая умная собака на свете. — И правда считал так.
Впервые за несколько дней Лапка завиляла хвостом. Слабо, но завиляла.
В ту ночь она спала со мной в кровати. Легла рядом, как маленький ребёнок. Дышала тяжело — возраст. Но было тепло. По-домашнему.
Утром я приняла решение. Забираю её к себе.
Да, это неудобно. Да, в однушке тесно. Да, придётся вставать по ночам, выносить на улицу, кормить с рук. Но теперь я понимала: она не просто собака.
Она — последняя, кто помнит папу молодым. Кто знает его голос, его запах, его привычки. Через неё он остаётся с нами. Немного, но остаётся.
Собрала мамины вещи в коробки. Лапкины игрушки, миски, подстилку сложила отдельно. Всё это тоже переезжает.
Перед уходом ещё раз обошла квартиру. В маминой комнате пахло её духами и лекарствами. На кухне — борщом и чем-то домашним. В папином кабинете — старыми книгами и табаком, хотя он бросил курить лет десять назад.
— Пойдём, Лапочка, — сказала я. — Поедем к новой жизни.
Она медленно встала, подошла к входной двери. Остановилась, оглянулась. Будто прощалась.
— Я знаю, тебе здесь хорошо было. Но там тоже будет хорошо. Обещаю.
В машине она сидела у меня на коленях, смотрела в окно. Когда проезжали мимо парка, где папа её выгуливал, повернула голову. Долго смотрела, пока не скрылось из виду.
Дома пришлось всё переставить. Миски поставить в прихожей. Подстилку расстелить у батареи — Лапка зябнет. Убрать с пола всё лишнее, чтобы не спотыкалась.
Кот Барсик сначала шипел, потом привык. Теперь они спят рядом — старая собака и молодой кот. Мирно.
Каждый вечер я сажусь с Лапкой на диван и рассказываю о папе. О том, каким он был. Что любил, о чём мечтал, как смеялся. Она слушает серьёзно, иногда кладёт лапу мне на руку.
И в эти моменты мне кажется, что папа рядом. Что он слушает наши разговоры и улыбается.
Недавно показала Лапке папину фотографию. Она понюхала, потом долго смотрела. Потом тихо заскулила и ткнулась носом в снимок.
— Узнаёшь? — спросила я.
Она посмотрела на меня и завиляла хвостом.
Соседи иногда спрашивают: зачем мне старая больная собака? Говорят — одни хлопоты. А я объясняю: она хранит память. О человеке, которого больше нет. И пока она жива — он тоже немного жив.
Может, это глупо. Может, я придумываю то, чего нет. Но мне не важно. Важно то, что благодаря Лапке папа остаётся частью нашей жизни. В воспоминаниях, в рассказах, в её собачьей памяти.
А ещё я поняла, как сильно мама любила папу. Настолько, что не могла расстаться даже с его собакой. Потому что через неё он продолжал быть рядом.
— Спасибо, мамочка, — говорю я иногда вслух. — Спасибо, что сберегла её для меня. Теперь я понимаю.
Лапка поднимает голову, смотрит туда, куда я говорю, и тихо подвывает. Будто передаёт приветы.
Вчера ветеринар сказал, что Лапке осталось недолго. Сердце слабое, почки тоже. Месяц, может два. Я не расстроилась. Время есть. Время рассказать ей ещё много историй о папе. Время вспомнить всё хорошее.
А когда её не станет, я всё равно буду помнить. И папу, и её. И то, как они любили друг друга.