Так оно и работало на самом деле. Все забывали. Знакомых, близких, самых родных, включая собственных детей, родителей и супругов.
Бабушка встретила меня у автобусной остановки, как всегда веселая и увешанная пакетами и кулечками. И как-то сразу, вместо «здрасте», вручила мне пирожок с повидлом, чтобы «внучек не голодал, а то совсем в этом вашем городе отощал». Я вот, конечно, уже студент, первый курс закончил, а с бабушкой спорить не стал. Только подхватил свободной от пирожка рукой клеенчатую сумку с перрона и мысленно порадовался, что из всего багажа у меня только рюкзак за плечами.
Ну, а что? Бабушки – они такие, как само время: медленно, но неуклонно прогибают под себя всё, включая твои планы и рюкзак, в который она зачем-то засунула ещё и домашний хлеб. Очевидно же – за 10 минут дороги от станции до дома я оголодаю вусмерть и похудею еще килограмм на 20…
В деревне вообще ничего не изменилось. Та же дедова старая шестерка, та же пыльная дорога, дома, палисадники у окон… Гуси тоже такие же, ну, то есть, гуси, вероятно, за те три года, что меня в деревне не было, сменились в поколениях, но сидели в большой луже на пустыре ровно так же, как и их предшественники. Время в деревне тянулось тоже медленно, тягуче, пропитывая все вокруг летним зноем и запахами разнотравья.
Приехал я с одной целью – помочь старикам с хозяйством, потому что «лошадь здоровая вырос, а мать с отцом на работе горбатятся, едь и разберись, что там бабушке не хватает». Ну, вот и помогал. С дедом сарай поправили, дом починили, с бабушкой огородно-прополочные работы осваивали понемногу, по грибы ходили, опять же с дедом, причем бабушка каждый раз приговаривала, чтобы я деда нигде не потерял.
Поначалу тяжело было с непривычки, но организм у меня был молодой и здоровый, так что уже через неделю втянулся. И все обязательные работы по разнарядке от бабушки начал выполнять еще до обеда. И вот тогда пришла скука. В деревне-то развлечений особенно и нет, да и с молодежью как-то не задалось – ребятня еще бегала, а ровесники наоборот из деревни всеми силами в город уезжали, один я такой одаренный обратно приехал.
Вот как-то так меня и занесло на чердак. Не из великой цели, просто решил поискать еще работы, а то бабушка вроде как жаловалась, что крыша течь начинает. Ну, и завис, раскапывая в завалах из мотков пряжи, старой обуви и ржавого хлама, какие-нибудь прикольные ценности. Добрался аж до комода, хорошего такого, добротного – на барахолках за такой много выручить можно. Пока осматривал комод, ящик дернул, а оттуда тетрадки посыпались, старые такие, еще мелованные, со штампом СССР.
Ну, открыл, конечно. Думал, батино школьное наследство, но нет. Это оказались дневники. Причем явно не моего бати – он у меня Андрей, а на первой же странице надпись была:
«Это мой дневник. Меня зовут Коля. Если ты это читаешь — ты ещё можешь помнить.»
Ну, думаю, интригует. Почерк детский, но аккуратный, а вот записи… Нет, поначалу это были обычные заметки обычного школьника, вроде "мама испекла пирог", "в школе контрольная", "сегодня был дождь, сидел дома". А потом пластинку сменили, причем очень резко:
«Папа сказал, что соседа Петьки у нас никогда не было. А мы же вчера у них в сарае в прятки играли»
«На этой фотографии есть все жители села. Настоящие. Сравните с теми, кто живёт здесь теперь»
«Сначала забыли про дядю Гену. Потом — про тётю Шуру. Мама говорит, что я всё выдумал. Но я помню»
На этом месте я в тетрадки вцепился, как во внезапное сокровище. Говорю ж, скучно было, а тут такая драма, такой накал... На самом деле я тогда еще ни во что такое верить и не собирался, все же знают, какая у детей фантазия бурная, вот и относился к этим «работам» как к творчеству. Тем более, что написано было неплохо, как для мальчишки.
А потом я случайно, на том же чердаке, альбом откопал, старый, плотный, с пожелтевшими от времени снимками. Семейный, короче. И вот в этом альбоме фотография была, прям самая первая – дед, бабушка, мой молодой еще отец и какой-то мальчик, почти копия отца. На обратной стороне фотокарточки надпись «Мама, папа, Андрюха и Коля», тем же детским почерком, что и в дневниках.
Разумеется, фотокарточку я тут же потащил к бабушке, уж очень мне интересно стало, что это за неучтенный Николай, который выглядит почти как мой отец, и о котором никто не знает.
— А это кто? — спросил, показывая на мальчика.
Бабушка прищурилась, всматриваясь в снимок:
— Ой… да, наверное, кто-то из соседей. Тогда много детворы бегало, сейчас уж и не вспомнишь.
Ее вообще ничего не смутило: ни поразительная схожесть «соседа» с собственным сыном, ни то, что фотография была в семейном альбоме, на самом почетном месте. Я тогда просто закрыл альбом и почему-то поймал себя на мысли, что мне не по себе, хотя объективно ничего страшного и не случилось. Просто… было ощущение какое-то… неприятное.
Следующим вечером я снова достал дневник. Честно, не собирался, хотел просто поужинать, посидеть у печки, полистать что-то полегче, но рука сама потянулась. Страницы шуршали как сухие листья, и было в этом что-то неуютное. Как будто читаешь не тетрадь, а стенограмму расследования.
«Сегодня смотрел фотографии в клубе. Там все, кто в деревне живёт. Но есть и те, кого я не узнаю. Я спросил у мамы — она сказала, что это "актёры какие-то, может, приезжие". Но один из них точно наш врач. У него была собака, которая лаяла на всех. А теперь мама говорит, что врача у нас никогда и не было. А еще тетя Люба, она танцевала так красиво, ее даже в столицу звали. А теперь никто не помнит. А я почему-то помню. И не помню одновременно. Но на фотографии она есть».
Я перечитал дважды, машинально запоминая имена. Махнул рукой. Полил цветы по просьбе бабушки. А потом не выдержал и пошел в клуб, благо, тот вообще не изменился со временем. Доска с фотографиями «жизнь нашего села» так и висела, и даже фотокарточки на ней были еще старые, не обновлявшиеся примерно с 80-х. Бабушку, деда, отца я нашел сразу, соседей чуть позже, а потом увидел ее – между дедом и каким-то мужиком стояла женщина, потрясающе красивая, одетая по моде тех лет, улыбчивая такая. Подпись под фото гласила: "Праздник Урожая, 1983".
Эта женщина была и на других снимках – у праздничной елки, с хороводом из детишек, просто на импровизированной сцене, уже без улыбки. Я все эти кадры старательно сфотографировал на телефон, параллельно читая записи в дневнике.
«Тётя Люба раньше работала в клубе, ставила утренники. Я был ёлкой, Андрюха — зайцем, а она всем давала конфеты. Сейчас в клубе никого нет. Мама говорит, что Любы не было.»
— Ба, а кто вот это? — отвлек я бабушку в очередной раз, показывая фото с телефона. – Красивая такая…
— Актриса, может. Или приезжая. У нас тогда много кто на праздники ездил. Может, чья-то тётка, - бабушка философски пожала плечами.
- А в клубе кто раньше работал? Папа говорил, была какая-то женщина, которая им утренники устраивала.
- Ох, и не помню уже. Может кто из учителей? Тогда же и детский сад у нас свой был, и школа работала. А клуб, сколько помню, закрытый стоял, его токма по праздникам и открывали, когда очередная самодеятельность выступала.
Я начал присматриваться активнее. Не только фотографии изучал – к слову, людей на фото было реально больше, сильно больше, чем сейчас - но и просто, на местности. И дошел-таки до дома на окраине, который почему-то раньше в упор не видел. Причем дом-то добротный был, кирпичный, стекла целые абсолютно, даже асфальт к нему проложили, хоть и стоял он в некотором отдалении от села. Две вещи делали его невидимым – дом был заброшен, причем, по ощущениям, примерно всегда. А на одном из фасадов табличка висела «Фельдшерский пункт».
В дневнике запись:
«Как фельдшерский пункт построили, так туда доктор и заселился. Жена у него калачи пекла – ум отъешь, и собака уж больно брехливая бегала. Помню, мама мне всегда повторяла, когда на работу уходила «Если что случится – беги к доктору, он поможет». Теперь в доме пусто, а мама говорит, что он уже лет сто как пустым стоит, зачем только построили, непонятно. А какие сто лет, если его только год назад возвели? Папа им забор строгал».
Бабушка на вопрос о докторе и фельдшерском пункте ответила короче:
— Да у нас докторов тут сроду не было. Всех в райцентр гоняли. Дом этот просто бросили, говорят, после войны так и остался.
Ну, в общем, это меня и сломало. С одной стороны, не верить бабушке у меня оснований не было. С другой – улики говорили о том, что мальчик из дневника не врал и не придумывал. Но тогда выходило, что в деревне не просто люди пропадали, а их еще и забывали напрочь…
Вот поэтому я и начал вести свой дневник. Ничего серьезного, мелочи, какие-то детали по ходу моего импровизированного расследования, события, которые встревожили. Больше ради интереса, чем из каких-то духовных соображений. Не знаю, почему, но в связи с этой игрой – а происходящее мне все еще казалось какой-то игрой – я чувствовал себя детективом, а детектив с блокнотом – это же классика.
Я даже страницы помечал — типа "День 3. Совпадение с дневником — дом фельдшера", или "Вопрос: кто такая Люба?". И чем дальше я писал, тем чаще ловил себя на ощущении, что вспоминаю нечто давно забытое… или забываю что-то прямо на ходу.
Началось всё с имени. Просто имени, выцарапанного на полях моей же тетради, среди сумбурных заметок и дурацких зарисовок. Написано моим почерком, без пояснений, как будто я точно знал, о ком речь.
"Никита"
Я сидел на крыльце, тетрадь лежала на коленях, и солнце уже садилось. Вокруг — обычная деревенская тишина: щёлкают кузнечики, где-то лает собака, в саду стучит дятел. Всё спокойно. Но внутри — будто кто-то вынул кирпич из прочного фундамента моей памяти.
Кто такой Никита? Имя знакомое. Звучит как-то… близко. Как будто я сто раз называл это имя. Но — ничего. Ни образа, ни воспоминания, даже ассоциации. Просто пустота.
Я пролистал тетрадь. На листах периодически встречались надписи:
«Показать Никите, он поржет».
«Нашел еще отсутствующих, Никита говорит, что они скорее всего уехали, а я – поехал. Причем кукухой».
А потом – ничего. Последние несколько дней Никита будто исчез. Ни одного упоминания, ни заметки, ни даже пояснения, кто такой этот Никита, хотя последнее очевидно имело вполне разумное объяснение – я ЗНАЛ, кто это, причем знал настолько хорошо, что не посчитал нужным оставить зацепки. И как теперь мне понять, был ли мальчик, ну, в смысле этот загадочный Никита, или нет? В какой-то момент, пытаясь опытным путем вычислить, где он мог бы обитать, я даже почти поверил, что сам себе выдумал воображаемого друга, от скуки или под впечатлением от дневника.
Так оно и работало на самом деле. Все забывали. Знакомых, близких, самых родных, включая собственных детей, родителей и супругов.
Последние страницы дневника неизвестного мне Коли были исписаны небрежно, впопыхах — чернила растекались, а строчки съезжали с полей, будто Коля сам не знал, сколько у него осталось времени. Иногда история обрывалась на самом интересном месте – мыши и время все же не пощадили тетрадку – но общий смысл был понятен. И в них, в этих страницах, началось совсем уже странное, просто сплошная фантастика.
«Нашел того, кто помнит. Деда Макара никто не слушает, думают, что сумасшедший, а он… просто помнит все. Как оно началось. И что было. Думаю, потому и помнит, что был свидетелем в том круге…
Дед говорит, мор был. Страшный. Сначала кашель, потом жар, а спустя сутки человека уже не было. И защиты не было. Деревни вымирали на глазах, людей даже не хоронили – некому было…
Местная знахарка, а может и ведьма, ушла в лес и вернулась сама не своя. Потребовала кровь, хлеб и десятерых не старше пятнадцати годов любого пола. Дед Макар был из этого круга. Я знаю, где он, дед Макар рассказал. Говорил, ведьма обряд проводила, все стояли напротив камней, а она в центре читала, долго, и слова все не наши. Потом на камни кровью петушиной капала, а в конце себе грудь вспорола ножом и упала. И болезнь ушла, никто с той поры не умер…
Сломали круг. Советское время, приказ пришел – нет старым верованиям. Вот и сломали. А с кругом и обряд порушили. И все стали забывать. Как болезнь про них забыла, так и сами, сперва мертвецов своих забыли, а потом живых забывать стали…
Знаю, как починить. Дед Макар сказал – надо круг из камней собрать. Капище восстановить. Тогда все замкнется. Пойду ночью, все равно терять мне уже нечего. Мама не узнает, как будто не видит. Никто не видит…»
Чертежи тоже были, кривые и не слишком понятные, нарисованные неопытной в деле черчения детской рукой. Но на свое удивление как минимум место я узнал, а по камням решил разобраться на месте. Вряд ли же там мелкие камушки были, мне почему-то представлялись здоровенные булыжники, непременно расчерченные рунами и со следами крови на боках. Да, я тоже решил пойти. Не то, чтобы у меня был какой-то выбор на самом деле. Ну, и казалось почему-то – учитывая, что парня-то никто так и не вспомнил – что малой либо напортачил с восстановлением, либо еще что. А я-то, конечно, обязательно все починю, ага.
Дальше всё было просто. Именно физически. Я пошёл по указанным в тетради ориентирам, нашёл ту поляну за оврагом, и вытащил из зарослей заброшенные, почти сгнившие камни. Надо сказать, что, несмотря на наличие знаков, по которым я те камни и опознал, ни разу мистическими они не были, просто булыжники, хотя и здоровенные. Не удивительно, что пацан не справился – у меня, взрослого и здорового лося, заранее захватившего снарягу, и то спину щемило так, что позвоночник трещал.
Камни я перетаскал на места, согласно чертежу из дневника. Потом свечи, также заранее спертые у бабули, поставил, хлеб, соль положил по центру… В общем, насладился временным ощущением себя всемогущим ведьмаком. Пока дождик не пошел. Под дождик свечи потухли, и, если честно, я понятия не имел, к добру это или к худу. Но надежда… Маленькая такая, робкая надежда в груди еще теплилась. Ведь по всем законам жанра главный герой – то есть я – был обязан победить зло, разрушить чары и спасти принцессу. Детская, наивная вера, да.
И поначалу вроде как все нормально было. Нет, уже забытые, стертые, не вернулись, но вроде как внезапных пропаж в деревне я не замечал. А я после случая с неизвестным Никитой стал крайне, просто параноидально, внимательным к каждому жителю, и вел дневники вплоть до описания внешности каждого из соседей.
А потом, в очередное утро перечитывая свой же дневник, обнаружил строчку:
«Дед сказал, что по весне всё расцветёт, и пусть бабушка не плачется. Не люблю, когда он так».
Дед.
Я судорожно пролистал дневник в обратном направлении, выискивая новые строки.
«Опять дед кашляет ночью, а утром делает вид, что все в порядке. Бабушка грозится выкинуть всю его махорку в костер».
«Дед обещал свозить на пруд, говорит, там караси размером с руку. Шутит. Нет в том пруду рыбы, я точно знаю, мне пацаны рассказали».
«Отец говорит, что дед совсем сдал, и чтобы я ни в коем случае не давал ему тяжести таскать. А что мне, отбирать что ли?»
Из записи в запись, изо дня в день с момента ведения дневника. Вот только проблема была в том, что никакого деда у меня не было! Или…
- Ба, а где наш дед? Ну, отец моего отца и вот это все.
- Саш, ты чего? Перегрелся? Ты ж знаешь, что вдова я, уже давно. В одиночку твоего отца поднимала, теперь вот тебя, оболтуса, тащу. Мы так всегда жили.
Сердце бухнуло так, что, казалось, слышали даже куры в курятнике. Я зашёл в гостевую, если верить моей памяти, комнату. Книги, разложенные в определенном порядке, очки с толстенными стеклами, старая фляга на комоде, газета с кроссвордом. И две фотографии на старом комоде – на одной молодая еще бабушка и улыбчивый парень в гимнастерке, а на другой – на крыльце роддома постаревшая уже бабушка, отец, мама и тот самый парень, правда уже седой и с морщинами, трепетно держит на руках сверток с младенчиком.
А я не мог вспомнить даже его лицо. Ни одной истории, которые он наверняка рассказывал. Ни любимых фразочек. Ничего. Только понимание, что этот человек был. Бездоказательно и безотчетно.
Я положил дневник Коли на место – в старый комод на чердаке. Положил туда же свой собственный дневник. Молча собрал вещи. И уехал на ближайшей электричке, ни с кем не прощаясь. Потому что понял — если останусь, забуду и бабушку, и родителей, и себя. Я понятия не имею, почему обряд не сработал и должен ли он сработать вообще, но… Человек ничего не стоит без своей памяти. А самое страшное, что может случиться – это забыть. И быть забытым.
С тех пор в деревню я больше не возвращался. Ни разу. И при первой же возможности намекнул родителям, что неплохо бы бабушку из деревни забрать тоже, мол, возраст, тяжело ей, а я все равно то на учебе, то еще где – комната свободна, место есть. Родители с моими аргументами согласились.
Дневников я не веду, а потому не знаю, забыл ли я еще кого-то или нет. Не знаю, работает ли это только в пределах деревни или нет (вру, знаю, потому что деда забыли все). Иногда во сне мне еще снятся то деревня, то строчки, написанные неровным детским почерком, но старательно делаю вид, что меня это не беспокоит.
Еще более старательно я игнорирую вопросы и недоуменные взгляды, когда мои товарищи среди моих конспектов находят записи, сделанные моей рукой:
" Если читаешь это — ты уже забыл."
Я просто не хочу знать, что именно я забыл. Снова.
________________________________________________________
*Понравилась история? Смело поддерживайте автора лайком, подпиской и комментариями. Я открыта для диалога и с удовольствием выслушаю ваши идеи, мысли и пожелания.
*Теперь у меня есть Премиум подписка. По этой подписке вы получите видео-истории с Реддит в моей начитке, эксклюзивные истории только для Премиума и Бусти, и сборники из Тик-Ток.
*Поддержать меня и канал напрямую можно здесь: 2202 2032 1606 5799, сбербанк. Донат не является обязательным, но значительно ускоряет время выхода новых роликов и увеличивает их длительность😜