В моем советском детстве, когда все было просто и понятно, христианство не вызывало никаких вопросов. Это было что-то скучное и сильно устаревшее, вроде темных икон, висевших у бабушки в доме, или сектантских сборищ, о которых рассказывали по телевизору. Меня немного удивляло, зачем вообще могла существовать такая странная вещь как вера, поэтому когда нам в школе объяснили, что религия была нужна для подчинения и оболванивания богачами бедняков, я очень обрадовался. Дома я рассказал родителям, что теперь знаю все о христианстве, и был неприятно озадачен, когда они не пришли от этого в восторг.
Сегодня, прочитав тонны книг и ближе познакомившись с тем, что представляют собой христианское вероучение и практика, я хочу поговорить о том, что меня привлекает и отталкивает в этой вере, чем она может притягивать людей и что вызывает в ней недоумение, раздражение или гнев. Как и в прошлых статьях об исламе, я попытаюсь взглянуть на христианство с двух сторон, как его критик и как преданный сторонник. Мой сегодняшний пост о том, что меня не устраивает в этой конфессии, что с самого начала сидело занозой в сердце и что, как я не старался себя «правильно» настроить и переубедить, не рассосалось до сих пор.
Ужас благой вести
Начнем с того, что христианство появилось как Евангелие – радостная весть о том, что люди спасены от ада, проклятия и вечных мук. Не знаю, по свойствам своего характера или еще по каким-нибудь причинам, но слово «проклятие» в этой новости звучит для меня намного громче, чем «спасение». Сама по себе идея, что за вину двух человек (пусть и наших прародителей) должны были расплачиваться все: то есть миллиарды и миллиарды людей, виновных только в том, что они родились на свет, – кажется мне уже довольно спорной. Но еще больше настораживает и даже пугает то, что, во всеуслышание возвестив о спасении, христиане ничего не сказали о тех, кто их проповеди по разным причинам не услышал. Судьба этих невезучих бедолаг, похоже, мало кого интересовала: подразумевалось, что все они рождались на свет только для того, чтобы гореть в аду.
(Позже этому дали какое-то невнятное объяснение о посмертном спасении всех праведников из ада, но оно еще менее добросовестно, чем догмат о вечных муках).
Это обстоятельство меня действительно огорчает. Я бы еще мог понять, если бы в то время такие взгляды были широко распространены и объяснялись данью какой-нибудь архаической традиции. Но ничего подобного – здесь христиане проявили себя настоящими новаторами. До сих пор мало кому приходило в голову, что после смерти всех нас будут бесконечно и изощренно пытать и истязать только за то, что наши предки ослушались своего создателя. Такая версия иногда мелькала в Ветхом Завете, но не считалась ни обязательной, ни общепринятой, а человеколюбивые христиане поставили ее во главу угла, превратив в основу нового миропорядка. Смело отбросив всякие полумеры и компромиссы, они объявили человеческому роду всеобщую презумпцию виновности, согласно которой он наказывается уже за то, что просто существует.
В новом дивном мире христианства пламя геенны буквально лижет пятки всем ходящим по земле двуногим. Каждый человек, если он не предпримет определенные действия, обречен не просто на какое-то призрачное загробное существование (как это представляли в античности), а на непрерывные, нескончаемые и чудовищные мучения, от которых никуда не спрятаться и не скрыться. И если уж ты попал в ад, то никакое раскаяние, никакие слезы и мольбы – как это часто и чуть ли не с удовлетворением подчеркивается в христианских книгах, – не избавят тебя от страшных мук.
Иначе говоря, «благая весть» одним махом погрузила человечество в бездну безнадежности, как бы для того, чтобы на ее фоне тем ярче засияла весть о спасении. Она милосердно избавляла людей от кошмара, который сама же и провозглашала. Давая лекарство от болезни, она заодно создавала саму болезнь, без которой человечество до этого прекрасно обходилось.
Представьте, что вы пришли к врачу, и тот с энтузиазмом рассказывает вам о новом чудодейственном средстве, а потом сообщает, что вы сами неизлечимо больны, причем жуткие (и вечные) страдания вам стопроцентно гарантированы, зато лечение еще под большим вопросом. Так же обстоит дело и с доктриной христианства. Евангельская весть о спасении, как очень скоро выяснилось, еще не гарантирует самого спасения: это только возможность, которой смогут воспользоваться лишь немногие.
В этом вопросе христиане остаются твердыми как камень. И сегодня, как и две тысячи лет назад, они не устают напоминать, что мало кто способен идти по «узкому и трудному» пути Евангелий, зато в широкую пасть ада попасть легче легкого. Едва-едва приоткрыв узкую дверцу рая, они настежь распахнули врата преисподней: если в первые с трудом могут протиснуться только редкие счастливцы, то во вторые буквально толпами валится все остальное человечество.
Спасутся только избранные, утверждает христианство, да и те не по своим заслугам, а по выбору Творца. Неслучайно долгое время преобладающим мнением в Церкви было полное предопределение судьбы. О «предызбрании» к спасению еще до рождения человека определенно заявил уже апостол Павел, позже эту идею подхватили бл. Августин и большинство отцов Церкви, заявив, что спасение души невозможно без благодати Божьей, а кому и за что дается эта благодать, известно только Господу.
Со временем в эту суровую доктрину внесли кое-какие корректировки – без них ключевое понятие свободы воли оказалось бы просто фикцией, – но само представление о тотальной неизбежности страшных и нескончаемых мучений никуда не делось. Наоборот, оно превратилось в основной фон христианских проповедей и общепринятой картины мира. Ужас адских мук был не просто красным словцом, а обязательным фундаментом, на котором строилась христианская мораль. Две тысячи лет людей пугали кипящей смолой, во всех подробностях живописали кошмары преисподней: как там с грешников сдирают кожу, отрезают гениталии, вешают на крюки и т.п., – и чем извращенней и бесчеловечней были эти загробные пытки, тем более душеполезными они считались и тем больше вразумляли людей.
Робкие попытки некоторых богословов считать адские мучения временными, а конечное спасение – всеобщим, сразу гневно зашикивались сторонниками «жесткой» линии как отступление от постулатов веры и непозволительная мягкотелость. Прочтите любого из отцов Церкви, старого или нового, и вы услышите тот же дружный приговор: грешники будут гореть в аду!
Для наглядности приведем образец посмертных экзекуций из средневековой книги, написанной в Xвеке. Речь идет о видении чистилища (даже не ада), которого удостоился Святой Патрик.
«Его отвели в другое место, где людей живьем жарили на огне, а демоны секли их тела раскаленными огненными клинками до самых внутренностей. А тех, кто с потрохами, свисающими к земле, кричал: "Помилуй! Помилуй!" — демоны принимались мучить и сечь еще сильнее. Повидал он людей, у которых члены пожирали змеи, а жабы огненными жалами вырывали наружу внутренности. Затем его отвели в место, где людей поджаривали на чертовом вертеле: в огромное колесо были воткнуты железные раскаленные крючья, на которые за различные члены подвешивались люди, и оно крутилось так быстро, что было похоже на огненный шар. Потом он увидел огромное помещение, а в нем ямы, наполненные кипящим металлом, и у одних в металл была погружена рука, у других — ступня, у третьих — обе сразу, четвертые по колено, пятые — по пузо, иные — по грудь, иные — по шею, иные — до самых глаз. Отправившись дальше, он увидел огромное жерло, из которого поднимался ужасный дым и нестерпимый смрад, и оттуда люди пытались выбраться, словно рой искр над плавильной печью». (Гервазий Тильсберийский. «Императорские досуги». III, 17–18)
Казалось бы, откуда такая безжалостность – в религии любви? Почему христиане так уверены, что все эти слабые, забитые, исковерканные и измученные жизнью люди, которых мы видим вокруг себя, после временных страданий должны получать еще и вечные – как венец и итог их бытия? Где тут Божье милосердие и справедливость, не говоря уже о любви?
Христиане сами по себе могут быть очень добрыми людьми, но загвоздка в том, что христианство и ад неразрывно связаны друг с другом. Вечные муки – не какое-то случайное недоразумение или оговорка, которую можно исправить и без которой легко можно обойтись, а краеугольный камень в христианской картине мира, обязательная часть догмата, с которыми связаны суть и смысл всего учения. Будь иначе, Спаситель перестал бы быть спасителем, той единственной дверью, через которую можно вырваться из безысходного ужаса и мрака: его явление и жертва потеряли бы всякое значение, а благая весть перестала бы быть благой. Если нет ада, то не от чего и спасать; если нет вечного проклятия, то зачем Христос?
Позже, когда нравы стали мягче, а умы – жестче, некоторые сердобольные богословы пытались объяснить, что адские муки – это просто педагогический прием, призванный побуждать неразумных людей к добру. Так же, мол, и взрослые пугают детей, чтобы они не совали пальцы в розетку и не облизывали сосульки. Это делается для их же блага, которое они поймут потом, когда вырастут и повзрослеют, и будут только благодарны тем, кто их предостерег.
В устах милого седобородого священника такие объяснения могут выглядеть разумно и даже убедительно. Но по содержанию и смыслу это только еще одна неловкая попытка заткнуть софизмом некрасивую дыру в догмате. Взрослый человек как раз и отличается от ребенка тем, что отвечает за свои поступки и действует сознательно и свободно, опираясь на знания и опыт. Говорить, что Творец относится к нам как к несмышленым детям, которых нужно под угрозой наказания загонять в райские врата, – значит превращать Христову жертву в фарс. В конце концов, взрослые не пугают детей тем, что в наказание за проступок добрый папа разрежет их на куски, а любящая мама изжарит на сковородке. Угрозы такого рода могут скорей духовно искалечить ребенка, чем побудить его к исправлению и добру.
Но если самый лучший и полезный воспитательный метод – это лгать и запугивать тех, кто тебе беззаветно доверяет, то христианство преуспело в нем как нельзя лучше.
Верю-неверю
Еще одна вещь, которая кажется мне непонятной и загадочной в христианстве, – это почему одни люди верят в Бога, а другие нет. Казалось бы, милосердный Господь дает такую возможность каждому – так откуда берутся идиоты, которые в здравом уме выбирают ад вместо райского блаженства? Ясно сказано, что в таинственном симбиозе, где объединяются две воли – твари и Творца, ответственность за выбор несет только человек, но почему-то, имея все шансы на рай и получая ясные указания от Господа, он упрямо поворачивает в другую сторону и губит свою душу. Чего же ему не хватает, чтобы обрести веру и вечное спасение? Чем в конечном счете определяется баланс веры, что кладет решающую гирьку на весы погибели?
Долгое время я не сомневался, что у христиан есть на это ответ. Много раз я брал в руки брошюры и трактаты с названиями вроде «Кто из людей спасется» или «Как прийти к Богу» с полным доверием и надеждой, что вот сейчас, наконец, узнаю и пойму, как все устроено и почему одни люди обретают благодать, а другие нет. Я был твердо уверен в святости их авторов и правоте их аргументов, но каждый раз после чтения чувствовал только смущение и разочарование. Содержание этих книг слишком явно противоречило тому, что говорили мой личный опыт и внутреннее чувство правды.
Например, в них утверждалось, что в отношении веры все люди устроены одинаково и имеют равные шансы на спасение, – а реальность доказывала обратное. В книгах писали, что «душа по природе христианка» и для спасения неважно, где родился и жил человек, пусть хоть в джунглях Амазонки, – но жизнь показывала, что в вопросах веры люди почти всегда следуют воспитанию и принятой традиции. Книги учили, что отношения с Богом – важнейшая и существеннейшая часть жизни любого человека, но я видел, что многие люди прекрасно обходятся без понятия Бога, даже питают к нему отвращение, и что большинство вообще никогда бы не задавалось такими вопросами и не испытывало в них нужды, если бы их не навязывали ему насильно.
Всего этого авторы трактатов как бы не замечали: они предлагали верить не собственным наблюдениям и чувствам, а чужому, не пережитому мной и навязанному со стороны откровению и авторитету. Я получал не объяснение мучившим меня вопросам, а постулат веры, который следовало не обсуждать, но принимать с благоговением.
В конце концов, мне пришлось не без горечи признать, что именно так работает «христианская наука». Она сначала дает готовое правило, а потом уже подбирает к нему факты. Сначала формулирует сам догмат: «Все люди должны быть христианами», – а потом делает из него вывод: следовательно, у каждого есть желание и возможность стать христианином. Не имеет значения, как с этим обстоят дела на самом деле. Первая часть утверждения настолько важней второй, что последнюю можно уже не обсуждать, – она подразумевается само собой.
По эту сторону рая
Допустим, с загробным царством у христиан не все гладко, а как насчет здешней, посюсторонней жизни? Что христианство говорит нам об устройстве мира и о месте в нем человека? Почему созданное Богом бытие так трудно и безжалостно, почему мы в нем мучаемся и страдаем, почему оно так не похоже на то, чего ждут и просят наш разум и душа?
Хорошо известно, что баланс сил в этом мире сильно двинут в сторону зла. Негативные свойства перешивают позитивные, и притом с большим отрывом. Шопенгауэр говорил, что в опыте земной жизни нет почти ничего, что давало бы нам представление о рае, зато есть много такого, из чего можно соорудить вполне приличную преисподнюю. Акутагава жаловался, что человеческая жизнь – гораздо больший ад, чем сам ад. Еще один остроумец заметил, что, если бы стены скотобоен были стеклянными, то все люди стали бы вегетарианцами. Ну, а если стеклянными будут тюрьмы, больницы, детские хосписы, пыточные камеры? Только спасительное незнание, добровольное или невольное, делает нас способными выносить нашу жизнь. Мы инстинктивно закрываем глаза на окружающие нас кошмары, чтобы жить дальше.
Мир устроен настолько плохо, что человеку приходится буквально прятаться от правды, лишь бы не видеть, каков он на самом деле. Вместо реальности мы создаем себе удобный пузырь, в котором можно позволить себе роскошь рассуждать о том, сколько в мире добра и красоты и как в конце концов все будет хорошо. Нетрудно воспевать смысл и радость жизни, пока не страдаешь сам и не видишь страдания других, но каждый пир происходит во время чумы, потому что где-то всегда есть чума.
У верующих людей есть хорошее объяснение, откуда взялся этот вопиющий перекос добра и зла. Чем еще его можно объяснить, как не грехопадением Адама и Евы? Это из-за него наш мир стал таким, каков он есть. Мы живем в юдоли скорби, где каждый испивает свою чашу страданий во испытание, вразумление и искупление грехов. Вот почему «Бог терпел и нам велел».
Во все времена были люди, которым близок такой взгляд на вещи. Это они шли в монастыри, замыкались в кельях, мужественно несли свой крест в миру, стяжая благодать Святого Духа слезами и смирением. Возможно, это самый правильный и благородный способ провести свою жизнь, но у него есть один серьезный недостаток: он годится только для немногих. А что делать остальным?
Большая часть людей вовсе не готова считать земное бытие только переходом в иной мир. Гамма человеческих интересов гораздо шире и разнообразней, чем узкий путь, ведущий в рай. В ней существует множество вещей, никак не связанных и не пересекающихся с христианством. Есть, например, простая повседневность и обыденность семейной и рабочей жизни, лишенная какой-либо религиозной подоплеки. Есть искреннее и жертвенное служение всевозможным идеалам или кланам, часто очень далеким от христианства, есть необъятная светская культура, живопись рококо, музыка барокко, которые воспевают земные радости, забыв про проклятие праотцов. Есть характеры и личности, которые не вписываются в евангельский канон: романтичные женолюбы, праздные мечтатели, биржевые брокеры, безбашенные байкеры. Есть неприкаянные авантюристы наподобие Рембо и жизнелюбцы вроде Камю, которые жадно впитывают сладость бытия, не спрашивая о его источнике.
Что со всем этим делать христианству, если оно хочет быть абсолютной и всеобщей истиной, «всем во всем»? Чтобы сохранить свою «вселенскость», ему приходится все время что-то обрезывать, фильтровать, не пропускать. Христиане запрещают то театр, то смех, то любовные романы, то компьютерные игры. Как садовники-изуверы, они безжалостно обстригают цветущее «древо жизни», пытаясь вколотить его в колодки своей доктрины так, чтобы оно вошло туда целиком.
Параллельно с этим существует и другая картина мира, которую представляет христианство «с человеческим лицом». В этой светлой парадигме само по себе бытие, существование – величайшее счастье, за которое тварь должна бесконечно благодарить Творца. Прежняя юдоль скорби внезапно превращается чуть ли не в земной рай – как будто проявили негатив на пленке. Но и это выглядит как-то не очень убедительно. Разумеется, все живое не хочет умирать, раз оно уже живо, но многие ли хотят прожить свою жизнь еще раз? Сколько людей отчаивается, сходит с ума, проклинает само свое рождение? Сколько самоубийств происходят на Земле каждый час?
Знаменитый монолог Гамлета основательно прошелся по мотивам, понуждающим человека длить свое существование. Страх перед неизвестным, необратимость перемен, разрушение всего привычного – вот что удерживает нас от смерти, а не сладость жизни, которой большинство не знает и не чувствует. Жизнь переносят как болезнь, к которой уже притерпелись и поэтому не хотят сменить ее на что-то еще худшее.
Но и это еще не вся правда. В мире происходят вещи, которые в принципе лишают его права на существование, поскольку не могут быть объяснены и приняты никакими оговорками и толкованиями. Если вы еще с ними не с толкнулись – и дай вам Бог не столкнуться, – это не значит, что их нет.
Забудем про маньяков, каннибалов и резню в Руанде, обратимся к классике. У героя Достоевского было необычное хобби – он собирал истории об издевательствах взрослых над детьми. Вот барин на глазах матери забавы ради затравил мальчика охотничьими собаками: как, вопрошал Иван Карамазов, может допускать такое Господь? Если все происходит по воле Божьей, то и это тоже? Чем, какой любовью или справедливостью его можно объяснить и оправдать? Стоит ли вся будущая гармония мира одной слезы ребенка?
Большинство христиан уверено, что стоит, и думает, что Бог считает также. На эти и подобные им вопросы обычно отвечают, что вы не понимаете и не чувствуете Бога, что вы недостаточно верующий и христианин. У верующих есть особенное состояние святости и благодати, в котором любые ужасы и мерзости находят оправдание и смысл. Это сейчас, духовно не очистившись, мы судим обо всем вкривь и вкось, ходим впотьмах, слепые от греха, но после долгих и искренних усилий, просветлившись постом, исповедью и молитвой, мы духовно «вырастем в свою меру», и тогда все наши смущения рассеются в свете истины как ночная тень. А пока просто терпите и смиряйтесь, зная, что благим Творцом все делается во благо.
На этот аргумент мне нечего ответить, кроме того, что сам я не достиг такого состояния и не чувствую способности и желания двигаться в этом направлении. Поэтому и продолжаю задавать вопросы от имени таких же, как я, уязвленных злом и не понимающих ни смысла, ни божественного оправдания его присутствия в мире. Имеет ли мир право существовать? Оправдан ли сам акт творения? Мир страданий, торжество зла – как это увязать с всемогуществом Творца?
Христиане, особенно восточные, говорят, что вопрос этот праздный, поскольку не творению и не твари об этом рассуждать. Верующий христианин не упустит случая подчеркнуть, что человек – ничтожество и прах, которому не дано судить о замыслах Творца. Христианин не ставит вопрос об ответственности Создателя, а только об ответственности – и грешности – созданных. В том же духе Иоанн Златоуст писал о страданиях детей: да, они нам непонятны, но если человек будет знать их причину, то, чего доброго, возгордится. Много знать вредно для его смирения.
Черная краска
Наверно, это самое печальное, что есть в христианской вере. Христиане не знают, что делать со злом. Вот уже двести веков они пытаются втиснуть его в свою систему, как-нибудь причесать и припудрить, чтобы в удобном и приличном виде привести в сотворенный Богом мир. Зло в христианском учении в принципе необъяснимо, потому что не имеет истоков и начал, зато его можно каким-то боком пристроить в мироздание, найти ему полезную функцию и тем самым оправдать. Любая христианская теодицея – это оправдание зла.
Вспомним блаженного Августина. Долгие годы он был не христианином, а манихеем, потому что у гностиков проблема зла решалась очень просто: существует два начала, доброе и злое, в мире они смешаны и перепутаны, надо их только разъединить и развести, и наступит вечное счастье. В манихействе Августин разочаровался, но христианином стал лишь после того, как сумел решить проблему зла. Великий богослов пришел к выводу, что зло – это то же, что темная краска, которая оттеняет на картине светлые тона. Для общей гармонии нужно и то другое: черное необходимо, чтобы засияло белое. Зло, замечает он в «Энхиридионе к Лаврентию», существует для пользы святых, чтобы те упражнялись в своем терпении и добродетели. Значит, у зла есть смысл и цель, по-своему оно так же нужно и полезно, как добро. Не зря Августин был манихеем: он с блеском оправдал и увековечил зло, показав его благую сторону. В его теодицее, как и во всякой другой, зло в глубоком смысле становится добром, оказывается частью божественного блага и поэтому, хоть и будучи лишенным сущности, удостаивается вечного бытия.
После этого неудивительно, что христиане даже адские муки считают благом, а не злом. В христианском учении мучения грешников – это не наказание от Господа, а проявление справедливости и естественный баланс духовной жизни. Не Господь карает падших, а они сами себя мучают и наказывают тем, что добровольно отвергли своего Создателя. Их терзания – не воздаяние за зло, а неизбежное следствие отторжения добра и предания себя греху. А поскольку они свободны, и никто не может заставить их уверовать насильно, то вечное отвержение грешниками Бога оборачивается вечностью адских мук.
Страдаю, следовательно, существую
На все трудные и неудобные вопросы у христиан наготове есть два ответа: «не вашего ума дело» и «сами виноваты». Если с первым все более или менее понятно, и с какой-то внутренней натяжкой его можно даже принять («сейчас мы не видим всей картины, но потом…» и пр.), то со вторым дело обстоит намного хуже.
На вопрос об источнике наших страданий Бог дает ответ, и этот ответ так же ужасен, как и сам мир: «Вся вина лежит на вас».
Пытаясь понять христианскую парадигму зла, я спотыкаюсь уже на этой самой первой и простой ступеньке. Какая логика, какой разум и здравый смысл могут мне объяснить, почему всю ответственность за творение несет тварь, а не Творец? Кто положил начало бытию? «Все, что стало быть, через Него стало быть, и без Него ничего не стало быть, что стало быть». Говорят, что источник зла – не Бог, а дьявол и люди, но кто источник дьявола и людей?
Конечно, Бог не виновник зла – Он его основополагатель. Творец создает условия, самую возможность появления зла – и тем самым приводит его в мир. Создать существо со свободной волей и значит сотворить зло, только не прямо, а опосредовано, через дьявола и человека.
Представьте, что вы творец и создали нечто, что может убивать. Вы знаете, что ваше создание может это делать даже вопреки вашим запретам. Несете ли вы ответственность за его убийства? Христиане отвечают, что нет, и превращают тварь в удобного посредника, на которого можно свалить всю вину, чтобы Творец мог остаться в стороне и почитаться чистейшим благом, где «нет никакого зла».
По логике самих христиан, человек был создан таким, что не мог не отпасть от Бога. Бесчисленные муки и страдания людей уже были заложены в план творения. Создавая мир и человека, Господь знал, что последует дальше, и тем самым брал на Себя ответственность за все, что с ним произойдет. Не один волос не упадет с нашей головы без воли Божьей, никакое зло не происходит случайно и без воли или попущения Творцом. Значит, создавая мир, Бог считает, что зло осмысленно и необходимо.
Чем оправдано зло? Прежде всего – пользой страданий. Ты страдаешь, говорит Бог, но Я не буду избавлять тебя от мук, хотя жалею и люблю тебя: во-первых, потому что ты их заслужил, а во-вторых, потому что они идут тебе на пользу.
Идея о пользе страданий проходит красной нитью через всю христианскую жизнь. Надо мучиться, болеть, надо претерпевать гонения, унижения, горе. Страдания и боль очищают, «перепахивают» душу, открывают глаза на свою греховность, приводят к раскаянию, заставляют обращаться к Господу. Если бы у человека все было хорошо, зачем бы он вообще стал вспоминать о Боге? Страдания – не зло, а благо, их надо использовать, а не искоренять.
Отсюда идет это тысячелетнее постыдное, слепое безразличие к жестокости, к бесчеловечным уродствам общества, к неисчислимым ужасам войн, пыточных камер, вопиющему произволу власти, которое христианство демонстрировало на протяжении всей своей истории. Тюрьмы, сумасшедшие дома, больницы, калечащий и убивающий труд, в том числе детский, – все это прекрасно уживалось и совмещалось с христианством, которое тем временем занималось какими-то другими делами. Пастыри душ всегда охотно сотрудничали с государями, но гораздо больше заботились о том, чтобы короли строили храмы и давали привилегия Церкви, чем смягчали муки подданных. Да и зачем избавлять людей от мучений, если они полезны, если таковы установления падшего мира, которые нас вразумляют и ведут к спасению души?
Другой ответ, который сами христиане считают убедительным и сильным, – распятие самого Спасителя. На страдания людей Бог отвечает тем, что разделяет их с нами. Будучи абсолютно безвинным и безгрешным, Он принимает на себя наши грехи, смиренно выносит их последствия и умирает жестокой и позорной смертью. Мы не можем обвинить Его в том, что Он отстранился от тех страданий, на которые нас обрек.
Наверно, в моей душе не хватает чего-то очень важного и существенного, но мне этот ответ всегда казался непонятным. Как больного могут утешить мучения врача, страждущего и стонущего на соседней койке? Мне не нужно, чтобы страдал Творец: мне нужно, чтобы не страдал я и другие люди, а как это будет сделано, не так уж важно.
Дело, конечно, не в самом распятии, а в том, ради чего оно произошло. Распятие ничто без воскресения, а воскресение – без рая. Там нам утешат всякую скорбь и утрут всякую слезу. В этом христиане и видят смысл и оправдание наших мучений – их искупит вечность. Бог нас щедро за них вознаградит, но не здесь и не в этой жизни, а в неведомой нам тьме инобытия, откуда не доходит никаких сигналов.
Иными словами, вместо настоящей помощи и избавления христианство предлагает только веру в лучшее – и больше ничего. Христиане нередко помогают страждущим (потому что надо же как-то перетерпеть здешнюю временную жизнь и перейти в вечную), но не считают нужным переделать этот мир. Пусть он остается таким, как есть, поврежденным и падшим. Они ведут себя как врачи, которые гасят отдельные симптомы, не пытаясь устранить саму болезнь. Священники и проповедники идут в тюрьмы и больницы не для того, чтобы избавлять несчастных от мук – это не в их силах, – а чтобы обратить их в веру и этим дать им утешение. В чем же это утешение? В самой вере, и только в ней.
Представьте, что к умирающему с голоду походит человек и дает ему бумажку, на которой написано «сто миллионов долларов». Человек говорит: сейчас эта бумажка ничего не стоит, но когда-нибудь потом – не сейчас, не в этой жизни, – она будет иметь огромное значение и сделает тебя не просто сытым, но сказочно богатым. Просто поверь в это, и все будет хорошо.
Точно так же христианство поступает со страдающими людьми: дает им предмет веры, который облегчает их жизнь ровно настолько, насколько они сами в это поверят. Людям помогает не кто-то или что-то извне, а то, что они сами вырабатывают изнутри себя. Это психологический прием, работающий не только в христианстве и не только в религии (вспомним Франкла), – вынужденный поиск смысла в том, что причиняет тебе боль. Не так важно, насколько слепа или разумна твоя вера, насколько она истинна или ложна: здесь действует вера сама по себе, то есть личная убежденность, реальная или иллюзорная, которая облегчает непосильное существование, помогает вынести то, что без нее невыносимо.
Мы живем в таком проклятом и страшном мире, что у нас есть только два способа его принять: не замечать его ужасов или находить в них смысл. Христианство предлагает второй способ: оно лечит болезнь внушением, подыскивает ей оправдание, заговаривает ее с помощью ума. Это плацебо хорошо работает, пока ты веришь в его действие, но стоит твоей вере поколебаться, и ты увидишь, что на само деле ничего не изменилось. Болезнь никуда не делалась, боль осталась на том же месте, и ты по-прежнему один на один со своим недугом.
В мутной воде
Все этит трудные вопросы было бы решать намного проще, если с христианами можно было поговорить начистоту, – но как раз это сделать невозможно. Вы можете сколько угодно беседовать с христианином, поражаться его уму и эрудиции, душевной чуткости и глубине мышления, но стоит коснуться одного из больных узлов веры – и здравомыслию конец. Как только доходит до главного, до самых проклятых и неразрешимых вопросов, сразу возникают тайна, сокровенность и непостижимость. Строгость суждений расплывается в «тумане веры», аргументы заменяет передергивание фактов, а правду жизни – цитаты из святых отцов.
Говорить с верующими с людьми – все равно что пытаться удержать в объятиях борца, обмазавшегося скипидаром. Как бы вы ни старались, вам не удастся поймать их за руку и припереть к стенке. Во время спора они извернутся и выскользнут, как Протей, изменившись у вас на глазах.
Нет ничего раздражающей и безнадежней, чем споры с христианами. Они сначала смело и прямо заявляют какую-нибудь восхитительную вещь, а потом, когда из нее вылезают всевозможные противоречия и нестыковки, начинают невнятно и невразумительно их залатывать, пытаясь сшить расползшиеся куски. Они то страдают хронической амнезией – сегодня как будто не помнят, что говорили вчера, – то благочестиво подтасовывают факты или вместо ответа на вопрос говорят что-нибудь свое, зато так благостно и сиропно, словно это и есть ответ. Характернейший пример – вопрос об убийстве на войне. Вы спрашиваете у христианина: «Можно ли убивать на войне других людей?» – а он с умильным видом отвечает: «Нет большей любви, чем положить жизнь за други своя». Как будто на войну идут для того, чтобы умирать, а не убивать.
Стороннему человеку после разговоров с христианами делается тягостно и тошно. Они похожи на героев Оруэлла, которые, сами того не замечая, живут в постоянном двоемыслии. Все свои способности и знания они направляют на то, чтобы оправдать свои представления о мире, а не понять и объяснить его таким, как он есть. Реальность для них неважна, правда и здравый смысл их не интересуют: они от них отмахиваются, как от назойливых мух, подбирают им первые попавшиеся объяснения, которые могут сойти за правду: логические, психологические, метафорические, какие угодно, – но на деле не принимают их всерьез. Говорить им на самом деле просто не о чем: все уже свершилось, откровение было дано, а как именно пришить к нему торчащие во все концы нитки жизни, дело десятое.
Образцов такого двоемыслия в христианстве бесчисленное множество. Например, в Евангелиях сказано: «Никого не называйте отцами и учителями», – а христиане, словно в насмешку, всех священников зовут отцами и учителями. Апостол Павел говорит, что «нет у нас никакого отечества, кроме небесного», – а христиане насоздавали национальных церквей и поставили это себе в заслугу, рьяно возвеличивая одни и принижая другие. В эпоху гонений богословы горячо убеждали власти, что нельзя принуждать к вере силой («Только убеждением и советом возвещается истина», «Господь не нуждается в подневольном послушании» и т.п.), но когда государство стало христианским, стали сами ревностно преследовать язычников, и т.д.
Христианство мутно, непоследовательно и противоречиво. Это не мировоззрение, а мироощущение. Оно не предполагает интеллектуальной честности, поскольку заранее объясняет и извиняет любые неудобные детали, не вписывающиеся в круг его взглядов, категориями «неисповедимости» или любыми другими, подходящими на данный случай. В ход идет все, любые натяжки и софизмы, лишь бы они подталкивали к «правильному» выводу. Если в библейских текстах что-то не вяжется и не клеится, то это надо понимать иносказательно, или воспитательно, или предположительно, или в историческом контексте, или просто как откровение, которое нужно принимать, а не обсуждать.
Религиозный человек – как влюбленный, который не видит недостатков в своей возлюбленной, хотя прекрасно замечает их в других. Он легко прощает и даже любит в своей вере все, что покоробило бы его самого в других религиях. То, что он счел бы грубым и нелепым суеверием, например, в исламе или ламаизме, в христианстве его радует и умиляет.
Переиначивая Достоевского, можно сказать: «Если Бог есть, то все позволено». Для человека, раз и навсегда уверовавшего в промыслительность и осмысленность всего происходящего, нет такой вещи, которую он не мог бы оправдать и принять, обезболив ее твердой убежденностью в ее необходимости и окончательном торжестве вселенского добра. Все противоречия, несообразности и неприглядности вероучения тонут в благости его умиленно прищуренного взгляда. Что бы ни случилось, какая бы дичь и мерзость ни творилась в мире, христиане все перетолкуют, все оправдают и во всем найдут основание и смысл.
Пример Ветхого Завета
Возьмем для примера Ветхий Завет. Христианство устроено так, что не может без него обойтись, хотя по содержанию и по духу он резко диссонирует с Новым. Обычному, непредвзятому взгляду очевидно, что это более древний и грубый религиозный пласт – с суровым, «ревнивым», порой жестоко «мстящим» Богом, с призывами к насилию и крови, – который стоит гораздо ближе к мусульманскому Корану, чем к христианской Благой вести. В этом мире божьи избранники беспощадно кромсают своих врагов, ангелы убивают младенцев, иноверцев мужского пола призывают уничтожать, а их жен и детей брать в добычу. Чем не ислам?
Трудно представить себе что-то более далекое от Евангелия, чем Ветхий завет. Но Евангелия вытекают из иудаизма и связаны с ним столькими корнями, что одно невозможно оторвать от другого. И вот в ход идут всевозможные толкования и разъяснения, одно натянутей другого, почему в одной книге Бог ведет себя как безжалостный тиран, а в другой – как кроткий агнец. Говорят, например, что иудейский Завет имеет прообразовательное и воспитательное значение и поэтому его нельзя воспринимать так же, как Новый. Говорят, что Бог выращивал иудейский народ с его монотеизмом как драгоценную плодоносную ветвь, ради которой пришлось безжалостно отсекать все остальные ветви: отсюда, мол, и жестокость. Объясняют, что в то время и в той среде по-другому было нельзя, что Создателю ради благой цели приходилось поворачиваться к людям более понятной им, грозной и разящей стороной и т.д. и т.п. Вся эта умственная эквилибристика бывает порой так сильна, что на время убеждает даже скептиков, но как только ее гипноз проходит, саднящее чувство нестыковки остается на том же месте. Стоит открыть Библию и прочесть о несчастных детях, растерзанных за насмешки над пророком (история с Елисеем), – и возвращается прежняя волна недоумения и протеста.
Но как раз этого саднящего чувства у христианина нет – его место занимает вера. Христианину на самом деле вообще не нужно никого ни в чем убеждать, это чистая формальность. Его истина – в данном случае единство двух Заветов – не поколеблется от того, удачно или неудачно будут ее защищать. Она просто существует, а каким путем она будет доказана или не доказана, не имеет значения.
Мыслительная способность христианину по сути дела не нужна, скорей даже вредна. Недаром в Церкви так любят восхвалять «детскую» веру простых людей, смиренных старушек и крестьян, как самую чистую, крепкую и цельную. Образованность, знания, культура, интеллект здесь только балласт, мешающий благодатной силе Господа. Легче верблюду пройти через угольное ушко, чем интеллигенту обрести подлинную веру.
Про культуру и жизнь
Отсюда происходит бескультурье – и культура христиан. Отношение христиан к культуре, как и к жизни, противоречиво и взаимоисключающе. Это еще одна проблема христианства: оно всегда двойственно, если не сказать двулично.
С первых лет существования церковь пыталась связать в узел две нити – мирскую и церковную, земную и небесную, – но, как ни старалась, их все равно оставалось две, а не одна. Хорошо подкованный христианин может ответить вам на любой вопрос, от высокой философии до житейской прозы («спросите у пастыря»), но этих ответов всегда будет два: один для «внешних» – примирительный, человеческий, мирской, и второй «для своих» – радикально-христианский, непримиримый и бескомпромиссный к любой слабости и отклонению от идеала.
Христиане никак не могут определиться, принимать им этот мир или оттолкнуть, соединиться с ним или отвергнуть. Две тысячи лет они лавируют между двух этих берегов, приставая то к одному, то к другому по мере надобности. Они то щедро распахивают свои двери до размеров вселенной, то сужаются в почти сектантскую нетерпимость. Когда нужно расположить неофита к вере, пастыри говорят о любви Творца, Его неизреченной милости, красоте творения и свободе духа. Но стоит вам попасть в их лапы, как на вас обрушивают гром и молнии, грозно вопрошают, были ли вы в храме, ходили ли на исповедь, постились, причащались, читали правило и т.д. Вы уже завербованы, и не дай вам Бог выйти из строя и нарушить устав.
То же самое относится к культуре. Христианство попеременно то отрицало искусство как ненужное и вредное (хотя в виде исключения допускало его на службу Церкви), то принимало его в широкие объятия свободомыслящих и толерантных пастырей. Даже сегодня в один и тот же день можно прочитать гневную отповедь какого-нибудь пламенного иерея, громящего «порочную» светскую культуру и его развращенных деятелей, и благостную речь патриарха, объявляющего оперу или балет частью высокого замысла Творца.
На самом деле, Церкви нет дела до искусства. Ей все равно, будет существовать какая-нибудь культура или нет. Традиционное христианство вообще удивительно узко, однобоко смотрит на мир. Реальная жизнь, наука, творчество, история его мало интересуют. Мир – это только церковь, круг верующих и все, с ним связано: монастыри, службы, требы, иконы. Церковь как будто не видит, не знает, не хочет замечать всего, что находится за ее пределами, для нее существуют только «свои», те, кто уже уверовал и вошел в число «верных», «избранных».
Та же двойственность, невнятность и запутанность представлений существует внутри самой Церкви. Несмотря на тысячелетнюю борьбу с ересями, выжигавшую все и вся во имя правой веры, невидимое еретичество продолжает пронизывать церковную жизнь сверху донизу. Только сказывается это не в догматической позиции, о которой уже давно никто не думает и не спорит, а в отношении к миру и человеку, в поведении, в расстановке приоритетов.
Под единым покровом Церкви уживаются люди с совершенно разными взглядами на жизнь, часто с противоположными ценностями и устремлениями. Ее единство мнимо, во многом формально, внешне, и держится больше на традиции и привычке, чем понимании сути дела. Поэтому сегодня в Церкви в скрытом виде (скрытом даже для них самих) существуют и монофизиты, и несториане, и ариане, и савеллианцы, и другие фактические сектанты, не подозревающие о своем сектантстве. Одни христиане считают допустимым и даже полезным то, что у других вызывает отвращение и ужас. Сторонники войны мирно соседствуют с пацифистами, гуманисты – с палачами-инквизиторами. При этом все исповедуют одну веру и составляют единое тело Церкви – тело, в котором одна часть отрицает и отвергает другую.
В Церкви хватает и элементарного язычества, до сих пор живущего в ее нижних, «народных» слоях, к которым относится большинство мирян. Здесь больше почитают старые традиции, чем христианские догматы, любят всевозможные басни и чудеса святых, погрязают в дремучих суевериях, основанных не на евангельской истине, а на исконных и издревле соприродных человечеству желаниях и страхах. Бедным пастырям приходится изо всех сил выправлять эту вечно валящуюся в идолопоклонство массу, хотя ее косность, по-детски наивная и упрямая, неискоренима и воспроизводится в каждом новом поколении, как и сама человеческая природа.
Практика
Об остальных проблемах, слишком очевидных, упомяну только вкратце. Они касаются практики, а не теории христианства, поэтому не так принципиальны.
Если в Церкви плохо с низами, то еще хуже обстоит дело с верхушкой. Все свалилось в жречество, избранничество, иерархию власти и повелевание высших низшими.
Еще хуже отношения с внешней властью. Если Толстой и был в чем-то прав, так это в том, что христианство в принципе несоединимо с государством. «Освящение власти государственной есть кощунство, есть погибель христианства. Слова «христианское государство» есть то же самое, что слова: теплый, горячий лед. Или нет государства, или нет христианства». Между тем христиане прекрасно научились их совмещать и примирять, насилуя при этом все, что можно было изнасиловать и исказить в учении Христа.
Еще хуже преследование инакомыслия и затыкание ртов, репрессии и насильное заталкивание в рай. Вспомним того же Августина, оправдывавшего использование армии против еретиков. «Надлежит быть разномыслию, чтобы проявились между нами искусные», – говорил апостол Павел, но христианство насильно вколачивало в веру единообразие даже в мелочах (на каком хлебе причащаться, как брить бороды, как делать тонзуру, какими перстами креститься и пр.). Когда нестяжатели заспорили на Руси с иосифлянами, никто в Церкви не сказал «надлежит быть разномыслию», но церковные власти прямо и грубо встали на сторону иосифлян, осудив их противников. И так было каждый раз, когда кто-то пытался шагнуть в сторону от магистральной линии епископата.
Вся эта противоречивость и непоследовательность, переходящая в лицемерие и лживость, насилие и насаждение, угодничество перед властью, мракобесие и множество других пороков и грехов, – настроили против Церкви людей, когда-то целиком к ней принадлежавших, оттолкнула их. Сегодня она пожинает те плоды, которые сама же посеяла и взрастила.
Но христиане и теперь не склонны раскаиваться и признавать свои ошибки. Все, что мне доводилось слышать на эту тему, это попытки последних пап, запоздалые и никого уже не убеждающие, извиниться за неприглядные страницы в церковном прошлом. Неубедительны они потому, что произносятся в минуты не славы, а слабости, в спину уже уходящей пастве, в неслышащие уши давно разочаровавшихся людей. Но в православной церкви мы не слышим и таких крох, только утверждение своей святости и безгрешности.
Это нежелание видеть правду, закрывание глаз на свои недостатки и пороки отталкивает еще больше. Христианство привлекательно, когда гонимо, и неприглядно, когда властвует и торжествует. В высокомерии своей святости оно становится фальшивым и лицемерным.
Правда в том, что христианство утратило свой мессианский статус и превратилось в еще одну религиозную нишу, где люди с определенным складом находят себе утешение и приют. Неизвестно, что с ним произойдет в будущем, но можно поручиться за то, что оно больше не увлечет за собой половину человечества, не поведет его к вершинам духа, не станет главной осью мировой истории. И тем, кому оно до сих пор дорого, остается только оплакать то, что оно так долго обещало и чего ему не было суждено достичь.