Валерий Попенченко — одна из самых колоритных фигур в истории нашего бокса, технарь, умница, боксер — что называется, милостью Божьей. В первый раз я увидел его на ринге, когда Валерий был уже сложившимся мастером, двукратным чемпионом СССР. Правда, международных побед у него еще не было, на что имелись свои причины — об этом позже. А тут, поздней весной 63-го, ему наконец-то доверили защищать цвета национальной команды на чемпионате Европы в лужниковском Дворце спорта (финальные бои проходили уже летом, 2 июня). Это были триумфальные для нас соревнования — все десятеро вышли в финал, шестеро взяли золотые медали. Словом, героев, вполне свою славу заслуживших, оказалось хоть пруд пруди.
И всё же Попенченко выделялся в общем ряду. Уверен, не на меня одного он произвел наиболее сильное впечатление.
Его бои внешне походили один на другой и были столь же скоротечны, сколь и ошеломляющи. Бешеный напор, удар за ударом, вот уже противник в углу, у канатов, куда в полной панике отступал, еще серия — и завершающая точка: он уже лежит на полу, а Валерий, не оглядываясь, опустив кулаки, широким шагом направляется в свой угол. Именно так он разделался в финальном бою с могучим румыном Моней.
Самое удивительное, не было впечатления грубой драки, даже — игры в одни ворота. Противник вроде бы исполнял всё, как надо, а силовые действия Попенченко совсем не казались грубыми, даже какое-то изящество прорисовывалось в них. Парадокс, да и только.
Надо сказать, что мне, начинающему спортивному репортеру, до той поры не приходилось писать о боксе и боксерах. У нас в АПН этим делом занимался мой старший коллега и, кстати сказать, начальник Николай Александрович Тарасов, ныне, увы, покойный, блестящий журналист, не скрывавший, впрочем, несколько скептического отношения к «фехтованию на кулачках».
«Бокс, — втолковывал он мне, — единственный вид спорта, цель которого — нанести сопернику тяжелую травму».
В чем-то я с ним соглашался, но, увидев работу Попенченко, сразу вдруг возмечтал познакомиться с этим кулачным бойцом, поговорить с ним «за жизнь».
Той же зимой был я командирован в Ленинград на легкоатлетические соревнования в закрытом помещении. Попенченко жил тогда в Северной Пальмире, и я поделился с местными коллегами своим желанием пообщаться с их уже знаменитым земляком. Обещали меня с ним свести, но дело затянулось. И вдруг, в последний день турнира, слышу разнесшееся по манежу радиообъявление, адресованное мне: «Такого-то просят зайти в судейскую комнату...» Иду. Навстречу мне поднимается совсем молодой человек, моего возраста, крепко сбитый, но вполне интеллигентного сложения, в ослепительной (смерть девушкам!) форме морского офицера. Уж не помню, сколько тогда у него было звезд на погонах, а вообще Попенченко дослужился до капитана-лейтенанта. Протягивает руку: «Мне говорили, что вы меня разыскиваете, так вот он и я...»
Без лишних слов Валерий пригласил меня в гости. Признаться, не ожидав столь явно выраженных доброжелательности и радушия, я даже несколько подрастерялся, почувствовал себя смущенным и скованным, как ни старались меня подбодрить Попенченко и его жена Наташа, мигом соорудившая хороший стол. Интервью никак не клеилось. Валерий и тут протянул руку.
«Знаешь, — сказал он, — составь прямо сейчас перечень вопросов, которые тебя интересуют, хочешь — я что-то подскажу, и дело покатится». — «Вопросы- то у меня заготовлены», — слабо возразил я. «Ну, так тем более».
Мало-помалу я пришел в себя, беседа затянулась заполночь. Валерий проводил меня до гостиницы.
Мы как-то очень быстро сошлись. Любопытно, что уже позже, на протяжении многих лет, Попенченко, представляя меня новым людям, неизменно подчеркивал: «Это первый журналист, который обо мне написал». Хотя, конечно, истине это не соответствовало.
Понимаю, что в этих заметках преступно много места отвожу собственной персоне, но что поделаешь: мемуаристу без этого, видимо, не обойтись, вспоминая о ком-то, неизбежно исходишь из своего восприятия его личности, опираешься на «двусторонние отношения», говоришь о событиях, в которых сам был хоть пассивным, но всё же участником.
Валерий и тогда, и после был предельно откровенен, много рассказывал мне о боксе и о себе, многому, добавлю, научил, почему я поныне числю его среди своих «крестных отцов» в журналистике. Старался с максимальной полнотой ответить на все вопросы, среди которых попадались, как я теперь понимаю, попросту глупые. К примеру, меня интересовало: «Есть ли разница, когда боксируешь с белым, а когда — с темнокожим противником?» Неожиданно я услышал от Валерия: «Знаешь, когда я в первый раз вышел против негра, мне долго было как-то не по себе. Не сразу обрел уверенность. Но — обрел». Или еще вопрос: «Ты вот нокаутируешь одного за другим. Если честно, не жалко тебе, Валерий, человека, которого сбиваешь с ног? Ведь ему, наверное, больно?» Ответил не задумываясь:
«Я — мужчина и он — мужчина. Если бы я его пожалел, это означало бы, что я его не уважаю. А я привык с уважением относиться к тем, кто достиг уровня большого ринга. Мы поднялись на него, чтобы выяснить, кто из нас сильнее, и каждый знал, на что идет».
Мне уже было известно, что Попенченко еще в 1955 году был чемпионом страны среди юношей. Что позже, уже на взрослом ринге, побеждал в своем втором среднем весе таких гигантов, как Геннадий Шатков, Евгений Феофанов, Алексей Киселев, выигрывал национальные первенства. Но на крупнейшие международные соревнования за рубеж ездил не он — другие. Так, на чемпионате Европы 1961 года сборную СССР в этой категории представлял не чемпион страны, а проигравший ему Феофанов. Почему?
На сей счет я наводил справки, расспрашивал знатоков и пришел к определенным выводам, с которыми Валерий, когда я с ним поделился, согласился.
Дело в том, что он не хотел и не умел «драться, как все», более того, считалось, что на ринге он делает всё «не так, как полагается».
В ту пору у нас в теории и практике главенствовала доктрина «игрового бокса», блестящим представителем которого был, к примеру, правда, несколько ранее, Владимир Енгибарян. Нырки, уклоны, разнообразная защита —это, и единственно это, ценилось превыше всего. Побеждать — так по очкам. Валерий, который мощно атаковал, много и, главное, эффективно бил, не вписывался в общую картину, наоборот, был белой вороной в стае.
Говорили, что у него «корявая техника», что он не более, чем «драчун», а победы его — следствие не столько умения, сколько везения.
При этом забывалось, что боксер, не имеющий сильного акцентированного удара, оснащен не полностью, не обращали внимания и на то, что Попенченко, нанося удар за ударом, сам их почти не получает, а разве не это признак высочайшей техники?
Вот свидетельство Алексея Киселева: «Техника у Попенченко была великолепной». Этому прекрасному боксеру следует верить уже потому, что сам Алексей в свое время, можно сказать, пострадал от Попенченко. Когда стало ясно, что ему уже не одолеть Валерия, от которого, в частности, Киселев в финале чемпионата СССР 1962 года потерпел такое сокрушительное поражение, какого, по собственному его признанию, никогда и ни от кого не терпел ни до, ни после, он, Алексей, чтобы сохранить себя на первых ролях, вынужден был перейти в следующую, полутяжелую категорию. Любопытно, что когда Попенченко оставил ринг, в сборной СССР образовался вакуум во втором среднем, и тому же Киселеву, уже ветерану, предложили срочно сбросить вес, что он и проделал.
Всё так, но судьбами спортсменов распоряжались не они сами, а от тех, кто их вершил, объективности ожидать было трудно, ибо
в руководящих головах засело, что Попенченко пригоден лишь для отечественного ринга, да и то с оговорками, а за рубежом он просто-напросто опозорит советскую школу бокса.
Каково было мириться с таким отношением Валерию Попенченко, бойцу, ощущающему свою силу да к тому же предельно честолюбивому, трудно даже представить. Ломать себя? Подгонять под стандарт? На это ни он, ни его тренер Григорий Филиппович Кусикьянц пойти не могли. И слава Богу...
После триумфа на чемпионате Европы-63 путь для Попенченко на мировой ринг оказался открытым.
Подозреваю, что на Олимпиаде-1964 в Токио соперники уже просто побаивались Валерия. Может, самим себе в том не признаваясь. Во всяком случае, уже в первом бою с пакистанцем Султаном Махмудом он отправил противника в нокаут незамедлительно. В следующем бою, против мощного Джо Даркея из Ганы, неожиданно показал, что прекрасно владеет всеми приемами «игрового бокса». Затем вернулся к своей игре и заставил поляка Тадеуша Валасека, которому до того дважды проигрывал, сдаться после двух нокдаунов в третьем раунде. В последнем бою с Эмилем Шульцем из ФРГ, также считавшемся нокаутером, борьбы по сути не было: немец, прежде уже имевший возможность испытать силу нокаутирующего удара Попенченко, на ринг вышел обреченным. Нокаут в первом раунде.
Здесь есть любопытный момент, о котором повествует в своей книге «Незабываемые раунды» Алексей Киселев.
«Потом мы внимательно просматривали видеозапись этого эпизода, — свидетельствует он. — Удар, которым Шульц был нокаутирован, не состоялся, чуть-чуть не дошел до подбородка немца. Но Шульц был уже в шоковом состоянии, он не хотел и чисто психологически не мог продолжать бой, предпочтя имитацию нокаута».
Поразительно, но этот «драчун», при одном только взгляде на которого соперники, мастера высочайшего класса (а как иначе назовешь финалиста олимпийского турнира!), ложились на пол, дабы избежать встречи с его перчаткой, внешне, как я уже замечал, вовсе не производил впечатления «громилы», «костолома». В цивильной одежде, а тем паче в военно-морском мундире Валерий выглядел стройным, подтянутым молодым человеком — ни тебе выпирающих буграми мускулов, ни перебитой переносицы, ни устрашающего взгляда. Общаться с ним было одно удовольствие. Очень разговорчивый, с приятным, чуть грассирующим выговором, Валерий многое знал — и отнюдь не только о спорте, не только о боксе. Хотя и тут он был большим знатоком.
С Валерием было интересно говорить обо всем на свете. Как-то, после затянувшихся шахматных баталий (Попенченко обожал эту игру, демонстрировал силу неплохого кандидата в мастера, даже, кажется, был классифицирован и нередко побивал меня грешного), бродили мы по арбатским переулкам, перескакивая с одной темы на другую — не хотелось расставаться. Промелькнуло в разговоре имя Бориса Пастернака. Стыдно, но тогда я знал этого великого поэта только понаслышке, что, впрочем, можно если не оправдать, то объяснить: «трагический тенор эпохи» у нас не издавался ни в пору моей юности, ни тем более в описываемые времена, когда еще не был забыт, даже после смерти Пастернака, скандал с «Доктором Живаго». Однако по журналистской своей наглости я решил повыпендриваться и с чувством продекламировал четверостишие: «В тот день всю тебя, от гребенок до ног...» и т.д. «Марбург!» — сразу определил Валерий и вдруг хитровато улыбнулся. «А вот это откуда? — спросил он и прочитал пару четверостиший. — Так откуда же?» Я замялся. «Эх ты, тоже мне любитель поэзии. С тобой всё ясно, — с удовлетворением констатировал Валерий. И объяснил: тот же «Марбург». «Признавайся, ту строфу ты вычитал у Маяковского? В «Как делать стихи?»
Конечно же, он был совершенно прав, в чем я и покаялся. А потом он долго читал мне Пастернака — стихотворение за стихотворением, отрывки из поэм «Спекторский», «1905 год».
Валерий Попенченко, безусловно, был интеллектуалом. В те времена (о нынешних не говорю) это было величайшей редкостью среди людей большого спорта. И уж само собой, среди мастеров кожаной перчатки, то есть людей, не только наносящих чувствительные удары по разным частям тела противоборствующего борца, но и в большом количестве их получающих, причем нередко и даже часто — по голове, что никак, согласитесь, не способствует развитию интеллекта. Валерий счастливо избежал этой печальной участи многих.
Валерий Попенченко, как я говорил, бил, но ударов почти не пропускал. Он сохранил голову светлой и здоровой.
Это был мужественный человек. Не только на ринге, но и в различных жизненных обстоятельствах. Думаю, нелегко ему было принять решение об уходе с ринга — в цветущем 27-летнем возрасте, сразу после уверенной победы в Берлине на чемпионате Европы-1965.
«Какие у тебя аргументы, Валерий?» — играя шутника, поинтересовался я тогда. Он честно объяснил: на любительском ринге достиг всего, о чем только мог мечтать. Ну, выиграет еще одну Олимпиаду — так что из того? Медалью больше, медалью меньше. На профессиональный ринг дорога закрыта. А жить всю жизнь одним боксом Попенченко не желал. Надо входить в новую жизнь не изношенным донельзя, растратившим энергию и жизненные силы, как это часто случается с ветеранами, покидающими спорт и не знающими, куда деться. Как раз сейчас — самое время.
С ним трудно было спорить, и, казалось, он всё предусмотрел правильно. Защитил диссертацию, стал кандидатом технических наук. Но работать пошел не по специальности, ибо спорт знал, наверное, всё же лучше, чем технику. И тут, как мне кажется, тоже рассудил правильно. Занял пост заведующего кафедрой физвоспитания МВТУ имени Баумана.
Видеться мы стали реже. В свободный час он, правда, по старой памяти, предварительно позвонив, заглядывал ко мне в АПН — не по делу, а так, но непременно — на пару-другую шахматных блиц-партий. Но таких часов становилось меньше и меньше. Появились новые заботы, а оставался он всё тем же обаятельным и милым парнем, умницей, с открытой душой.
15 февраля 1975 года я узнал из третьих уст, что Валерий Попенченко, не дожив полугода до полных тридцати восьми, ушел из жизни. Его смерть окутана тайной. Говорили, что его сбросили в лестничный пролет, тогда, кажется, я впервые услышал непривычные для московских реалий слова «мафия», «мафиози». Кому-то он помешал. Это — по слухам. Официально, как помнится, был зарегистрирован «несчастный случай».
На похороны я не пошел, недостало сил.
Автор: Алексей СРЕБНИЦКИЙ
Оформляйте подписку на печатную версию журнала «ФИС»
Подписывайтесь на нашу группу ВКонтакте
Ещё больше материалов на сайте