Жара. Понтонный причал покачивается на волнах, баюкает. Река у нас такая широкая, что всё что ни есть на другом берегу кажется игрушечным. Игрушечные хаты, игрушечный паром, трактор на пароме… Он еле тарахтит, отсвечивает новой синей краской. Шум с того берега почти не слышен. Игрушечный цыган дядя Яша там. Он сидит мешком на карей кобыле, тоже ждёт переправы, а паромщика, как всегда, где-то носит. За цыганской лошадью притрусила на переправу чёрная как гудрон собака Смола. Я знаю её. Я всех в нашей станице знаю. Все десять лет, с самого рождения, здесь живу. Смола углядела поодаль на лугу стадо баранов. Она шалит – скачет, лает почти неслышно. Игрушечные бараны пугаются, носятся толпой по берегу, и сюда то и дело долетает дружное, разбавленное летней жизнью «Бе-э-э-э». Где-то возле солнца веселятся жаворонки. Пробую разглядеть – слепит, не видно. Брызжет на луга их песня. Кладу голову на деревянные перила причала, смотрю на бегущую воду…
Я всё здесь знаю. Вот тут, на скамейке, кое-кто недавно выскреб гвоздём «Поромщик асёл». Весной мы с дружбаном Мишкой разглядывали эту клинопись, а Гришка из девятого класса заявил, что написано с ошибками. Только с какими не сказал. Мы долго кумекали. Вроде всё по правилам. Мы-то не плохо по русскому, помним, как писать «оро-ере», «жи-ши». Всё сходится – «поромщик». Наверно, ошиблись с аслом… Тогда тоже просидели на причале до заката, прождали. Теперь я один, Мишка далеко…
Мою бабушку в станице тоже все знают. Кто зовёт её уважительно – «читалка», а кто свысока так – «монашка». Мне не нравится, как они при этом ухмыляются, а ей всё равно. Она хочет в рай. Я тоже хочу, а Мишка – она говорит – уже там. Когда мой друг захворал, мы с бабушкой ходили его «попроведать». Мишкин отец хотел тогда бабушку выгнать. Мол, за каким лешим припёрлась, у хлопца всего лишь воспаление лёгких, через неделю опять на речку побежит. Торчит там вечно… Отец у Мишки – партгрупорг, его у нас все уважают…
…Сзади шумно подрулил газик, обдал причал пылью, гарью и заглох. За рулём балагур Филя – шебутной. Из кузова высыпали бабы в белых косынках – пололи свеклу – улеглись под ольхой в тенёчке. Молчат, напеклись в поле. Филя сегодня злой, поднял капот, рычит.
Из-за речного поворота быстро-быстро летит «прогулошный». На палубе гомонят. Динамик шепелявит песенку «Барабан был плох, барабанщик бог». Это теперь я знаю слова, а раньше Мишка мне говорил: «Таракан бил блох, а баран оглох». Прислушиваюсь к шепелявому матюгальнику. Не-эт, врёте, прав был Мишка…
Филя бежит на берег, скидывает сапоги и тельник. В одних семейных прыгает в воду. Тут у причала глубоко. Он хватается за крепёжный трос, чтоб не снесло течением, ложится на спину. От катера набегают волны, колыхают и пристань, и Филю шебутного. Прогулочный тает за поворотом.
Трактор там, на пароме, заглох, ржёт цыганова лошадь, просится к воде… Снова тишина… Жаворонки…
Мишку хоронили – ещё каникулы не начались. Я ходил к нему с классом, а бабушку с её ветхими подругами Мишкин отец не допустил. Тогда бабки стали под крыльцом и пропели знакомое мне «Со святыми упокой». Партгрупорг попытал, мол, что это ещё за такой «упокой»? Бабушка ответила «чтоб не тронул никакой». Отец выругался, плюнул… А я знаю кто это – «никакой». Бабушка говорила, что Мишку он и не тронет – «ангельская душка, добрый наскрозь». Ещё она говорила Мишкину отцу, чтоб тот не тужил. Апостолы, дескать, в древние времена радовались, чуяли, что смерти нет. И нам заповедали веселиться на всякий час. Никто ведь «смерти не увидит». Он тогда разозлился, зашипел: «У меня сын помер, а вы, дуры старые, хотите, чтоб я веселился?! Глупая выдумка! Это вашей жизни никто не увидит!»
…Паромщика всё нет. Тени совсем исчезли, печёт. Бабы отправились до ближайшей балки «охолонуться». Филя достал из кабины полевой бинокль, залёг под ветлой. Пыжился, пыжился… Нет, говорит, ничего не видать. Отдаёт бинокль мне. Я разглядываю баранов на том берегу. Мне всё видать, все-то кудряшки! Мужики столпились на солнцепёке, Смола чешется, ловит блох. Там, где берег покруче, вьются стрижи. Тьма, как много их! Неслышно щебечут, волнуются. Во-он, с пригорка пылит по белому просёлку «поромщик» на велике. Мужики ожили, наверное, станут бить. Так уже было однажды. Всё повторяется. Жизнь… Нет, не бьют, похоже, оправдался.
С луга тянет донником. Мне делается скучно глядеть на другой берег. Глаза от бинокля слезятся. Напоследок вздумалось рассмотреть жаворонков, где-то они там? Солнце такое!.. Чуть не ослеп через тот поганый бинокль! Жмурюсь, тру глаза. Филя ругается, отбирает свою «оптику».
Ясный светлый диск в голове застит всё, мерещится – тру и тру влажные веки. Каково же там Мишке, в раю, где «Христос ярче всякого солнца», как бабушка говорит? Наверное, весело, веселее, чем нам. Хотя куда веселее? И нам скучать некогда, жизнь – в глазах пестрит. Как её можно не видеть? Это смерти не видно. Вот она-то – смерть – и есть самая глупая выдумка…
Автор: Алексей Лисняк
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.