Фёдор поднимал свои ботинки, с какой-то тяжестью опуская их каждый раз в дорожную пыль. Его шаги показывали на усталость человека, обречённо шагающего свои последние шаги до собственного дома.
Раннее утро никак не могло позволить человеку настолько изработаться, чтобы вот так идти, еле поднимая ноги. Скорее всего Фёдор накопил свою измождённость за 54 года предыдущей жизни, что не всегда была ласкова к нему.
Путь был дальний. Несколько лет особенно его тянуло в родной посёлок, где может быть никто его из людей не ждал, но где душа имеет право наконец-то обрести покой.
Перед тем, как затеять свой длинный путь, Фёдор посетил Волгу, на берегу которой прожил больше десяти лет. Он словно бы с ней попрощался, уверенный в том, что никогда не вернётся в эти края.
Затем был поезд, стучащий колёсами и надоедающий бесконечной болтовнёй попутчиков. Доехав до нужной станции пришлось провести на вокзале целую ночь. Ему не привыкать спать на твёрдой скамейке. Фёдор знал, что скамейка может быть ночью намного теплее, чем земля, остывающая к утру.
В шесть часов проговорила что-то непонятное диспетчер, где Фёдор успел уловить слово Рассвет. Этот посёлок был последней целью его длинного путешествия.
Водитель высадил прям на дороге, где остановкой служила будка. Фёдор осмотрел её. Из всего, что окружало мужчину в это раннее утро, лишь она была ему незнакома. Всё остальное: поле вдалеке, зелёная поросль у дороги, лес с другой стороны – всё это тут же отозвалось в сердце приятным волнением.
В груди словно бы что-то защемило от увиденных родных мест. Почему-то вспомнился старый друг Митяй, с которым повидали они всякого, и его слова «в родном краю и воздух приятнее».
Митька уже давно на том свете, так и не смог он попасть туда, где родился. Не смог или не хотел это точно Фёдор не знал, но жизнь дала понять, что вернуться в родные края порой бывает страшно. И лишь сейчас, когда терять уже нечего, он наконец-то определил себе, что накопил достаточно смелости, чтобы появиться наконец в родном посёлке.
Чем ближе подходил Федя к домам, с которых начинался Рассвет, тем всё тяжелее делались его шаги. Не думал он, что пройдя столько всего в жизни, терпя лишения и невзгоды, струсит перед таким пустяком – возвращением домой.
По сторонам Фёдор не смотрел, продолжая упрямо идти вперёд, не уменьшая шаг, не замедляясь и не пытаясь понять, кто его так разглядывает из разных дворов.
У одного дома стояли две женщины. Появление проходящего мимо мужчины не могло пройти для них незамеченным, поэтому они тут же стали высказывать свои предположения по поводу чужака.
- К Петровым это, точно к ним, они же наняли крышу чинить какого-то мужика, - зашипела Марья Гавриловна.
- Да ты что, разве может тебе мужик один справиться? – Любовь Тимофеевна посмотрела с неким недоверием на свою собеседницу и тут же предложила свою версию, - это может сват Лиды? Она же дочку замуж отдаёт. А у девчонки вроде бы только отец. Может идёт знакомиться?
- Рано утром? – Марья Гавриловна тут же опровергла своим вопросом такую возможность, продолжая гадать, - а может к нашему алкашу Тёмке друг пожаловал? Посмотри, вид у мужика потрёпанный, лицо будто бы опухшее, наверное, пьёт. Ещё один забулдыга. Понравится у нас в посёлке, так и не отвадишь.
- Может дом у Филимоновых приехал смотреть? – теперь очередь гадать на кофейной гуще представилась опять Любовь Тимофеевне, - а что, он вполне подходит для их завалюшки. Они же задарма свою хату отдают. Слышала, что Оксанка Филимонова ругалась с братом по поводу наследства за дом?
- Слышала, - Фёдор уже прошёл мимо, скрываясь из вида, поэтому дамы отвлеклись на новое событие, - они с Витькой спорят, кому деньги за родительский дом достанутся. Витёк, хоть и не ухаживал за матерью, а на деньги претендует.
- Вот паразит, - Любовь Гавриловна хлопнула ладонью по другой руке, - ты погляди, ни стыда, ни совести нет у этого оболтуса, бросил мать, смылся в свой город и поминай, как звали, а сейчас денег хочет?
Теперь предметом обсуждения стал Виктор Филимонов, который вместе с сестрой продавал в посёлке дом, оставленный родителями после их смерти. Мужчине припомнились все грешки, которые эти милые дамы только могли знать.
Тем временем Фёдор уже подходил к перекрёстку, где следовало свернуть на родную улицу. Он повернул голову, словно бы проверяя себя, убеждаясь, что идёт правильно.
Ручейковая – прочитал Фёдор на доме, узнавая в строении на углу дом бабки Алевтины. Преобразились стены, крыша была точно обновлена, да забор ровненькими кольями ограждал территорию.
Когда Фёдор жил ещё в посёлке, бабке Алевтине было больше 70-ти. Тогда она казалась ему древней старухой, дрожащей рукой, поднимающей свою клюку кверху, чтобы извергнуть громкие угрозы детворе, что лазали к ней в огород.
Сейчас он и сам себя чувствовал точно таким же старым, а может быть даже и немощным, ни на что неспособным и разбитым жизнью человеком. Много схожего с этой Алевтиной чувствовал Фёдор теперь. Точно также женщина осталась одна.
Рассчитывать не могла Алевтина на чью-то помощь, даже защитить свои угодья толком у неё не получалось, так как сил уже не было. Также Фёдор помнит какой усталой походкой ходила женщина, вздыхая постоянно, смотря на небо и жалуясь, что слишком уж долго она засиделась на этом свете, пора и забирать.
Фёдор посмотрел на небо, тяжело поднимая голову и с надеждой всматриваясь в облака, проплывающие над ним. Может и он вот точно также станет умолять небеса, чтобы его забрали уже поскорее. А чего же осталось в этой жизни?
Во дворе бабки Алевтины прошла женщина лет может быть 30-ти, она вполне могла быть внучкой бывшей хозяйки, но уж точно не дочкой. Фёдор прошёл дальше, примечая изменения и на других домах. Словно бы улица была та же самая, перестановки не наблюдалось, но вот красками свежими была раскрашена.
Заметив перед собой старый, почерневший от времени и отсутствия ухода за ним, дом, в котором прошло всё детство, Фёдор чуть замедлился, а после и вовсе остановился на мгновенье.
Он вглядывался в окна, словно бы пытаясь увидеть там знакомый до боли силуэт матери. Нет, её там не могло быть точно, о смерти ему сообщили, но на похороны он не поехал, не смог.
Знает ли мать, что его не было, обижается ли? Об этом Фёдору было не известно, но вот то, что Зоя Игоревна тосковала по нему и ждала все последние годы своей жизни, он догадывался.
Вину чувствовал, она не просто в нём находилась, она его сжирала изнутри, он к ней привык, сроднился и перестал понимать, что можно было бы существовать как-то иначе. Ощущение тяжести и бесконечного разочарования словно бы уже находилось в нём с самого детства.
Стекло в одной раме было разбито – это первым бросилось в глаза, трава в самом начале июня была совсем ещё низкой, но сам дом выглядел довольно крепко, будто бы не собираясь исчезать с лица земли, желая предоставить кров человеку.
Калитка проскрипела, и Фёдор вошёл во двор, соображая, как же ему открывать навесной замок на входной двери. Ключа у него не было, да и не могло отказаться. Его не было в родном доме больше тридцати лет.
- А ну-ка, прочь оттуда, ишь чего удумал. Ночевать негде? Этот дом не пустует, занят он, - из соседнего двора послышался женский голос, - сейчас участкового позову, он тебя мигом скрутит, да увезёт, куда следует. Убирайся-ка прочь.
Фёдор нахмурился, повернувшись к женщине, что продолжала отстаивать границы соседского двора. Он толком не видел лица кричащей дамы, только слышал её, сопоставляя с теми воспоминаниями, что ещё хранились в голове.
Женщина говорила что-то ещё, вытаскивала телефон из кармана и продолжая угрожать. Через минуту Фёдора осенило, он тут же позвал соседку по имени.
- Прасковья Яковлевна, жива ещё?
Визгливый, скрипучий голос затих, а женщина чуть прошла дальше от своего крыльца, где на всякий случай пыталась обезопасить себя. Она уже показала своё лицо незнакомцу, затем прищурилась, не понимая, кто перед ней.
- Откуда меня знаешь?
- Помните, как я вашу кошку с черёмухи доставал и вместе с ней шмякнулся на землю, а вы меня после в благодарность ещё месяц пирогами угощали.
- Не поняла, ты жил тут?
- Я Фёдор, сын Зои Игоревны, вашей закадычной подруги. Я помню, что вы прям шибко были близки с моей матерью.
- Врёшь, - женщина подошла к ограде, не веря то, что ей говорят, - Федька пропал много лет назад.
- Жив я, Прасковья Яковлевна, не знаю для чего, но жив.