Гл. 1
Сколько себя помнила, Нюська Саломатина всегда была круглой дурой.
Самое первое её воспоминание – и то на эту тему.
Лежит она в кроватке – польская такая кроватка, деревянная, с бортиками и спинками, собранными из цилиндрических деревянных палочек. Если крепко взяться рукой и покрутить – замечательно скрипят. Лучше любой погремушки!
И тут появляется над ней – серьёзное большое гладко выбритое лицо деда, с густыми чёрными бровями, крупным носом и живыми карими глазами. Он смотрит брезгливо. Потом в поле зрения появляется ещё одно лицо – женское, нежное, смуглое – мамино. Скульптурной лепки, чуть скуластое, светлоглазое, высоколобое, обрамлённое тёмно-медными локонами, робко глядящее не на дочку, а на свёкра.
– Нина! – говорит тот раздражённо. Я всегда был против вашего брака с моим сыном, и вы прекрасно знаете, почему. Вы милая провинциалочка, но неужели не ясно, что совершенно нам не ровня? Даже удивительно, какое упорное нежелание воспринимать очевидное. Но я всё же терпел. И надеялся, вы хотя бы сумеете родить мне внука. А это, простите, что? Чучелко белобрысое, девка, дура! На кой она нам – в семье потомственных военных и инженеров? На что она годится? Тьфу. Хоть готовить её потом научите, что ли!
Нюська, конечно, в тот момент ничего не осознала, только агукнула в ответ. Но почему-то навсегда запомнились, словно впечатанные ей в мозг, и эти, тогда непонятные, с силой произнесённые густым баритоном, слова, и отвращение на мужском лице, и мамин плохо скрытый испуг.
Дед протянул свою огромную руку и легко оторвал ручонку младенца от деревяшки.
– Ещё раз услышу скрип – пришибу пащенку, – заключил он и ушёл.
Нюська тогда не заплакала. И не взяла протянутой матерью погремушки. Она принялась перебирать и скручивать край одеяла. Тихое, никому не мешающее занятие.
Гл. 2
Так она и росла. Неслышно, незаметно, стараясь лишний раз никому не попадаться на глаза. Таскала книжки из шкафа – Бог весть, как и когда она научилась читать, никто этим специально не занимался – и изучала их, спрятавшись под круглый обеденный стол. Там было тихо и спокойно: толстые лаковые ножки внизу соединялись крестовиной, на которой очень удобно сидеть, а тяжёлая жёлтая бархатная скатерть надёжно защищала Нюськино убежище от глаз взрослых. Когда её искали, что, впрочем, случалось очень редко, ей было достаточно поджать ноги, чтобы остаться незамеченной.
Считалось, что за «генеральской внучкой» присматривает няня Авдотья Никитична, седая круглолицая старушонка из соседнего подъезда, запросившая за услуги дешевле всех. Родители и дед с бабушкой отправлялись на работу около шести. Няня являлась за несколько минут до их ухода и практически сразу отправлялась пить чай. Конечно, имелось в виду, что она разбудит ребёнка и накормит его тоже. Но, логично рассудив, что без девчонки куда способнее проверять содержимое буфета и холодильника хозяев, та ничего подобного не предпринимала. Она просто закрывалась в дедовой комнате и гоняла чаи с пирогами и пряниками часа два-три, предоставив дитя собственной судьбе. Гремела посудой, включала радиолу, порой и что-то шила на бабушкином «Зингере». Стучаться, просить хлеба или хоть чего-нибудь было бессмысленно: даже такая дура, как Нюська, поняла это довольно быстро.
Впрочем, есть ей особо никогда и не хотелось. Она вставала сама, старательно заправляла постель (тут никак нельзя было дать слабину, рука у деда была тяжёлая) и лезла в шкаф за очередной книгой.
Обедать, всё же, Авдотья давала. Правда, борщ, или куриный суп с клёцками – это она частью съедала сама, а остатки сливала в судок и уносила, заперев Нюську в квартире – ненадолго, минут на двадцать. Но и девчонка получала, наконец, горбушку, пару картофелин и чай. Иногда даже с сахаром.
Обо всём этом Нюся взрослым не рассказывала. То есть, однажды, когда бабушка и дед вернулись домой пораньше, Нюся сунулась было – попросить булочку с изюмом, такие продавались по гривеннику в соседнем хлебном. Но напрасно:
– Вот ещё! – услышала она, – ты же только что обедала! Глядеть ведь не на что, тощая, как сушёная вобла, а ест – не остановишь!
Нюська, конечно, тут же замкнулась.
– Ишь, неприветливая! Набычишься и молчишь. Нешто, думаешь, такие деточки хоть кому к сердцу придутся? – укорила бабушка, – эх, Нюська, дура ты, дура, ведь ласковое-то теля – двух маток сосёт!
(продолжение следует)