— Делёж не по любви, а по закону! — сказала я. Они не ожидали, что у меня хорошие юристы.
Марина опустила глаза. Дмитрий покраснел. А свекровь просто сжала губы в тонкую линию, будто проглотила что-то кислое.
— Тань, ну мы же семья, — начал было муж.
— Какая семья? — перебила я. — Когда мама болела, где была ваша семья? Когда кредиты брала на её лечение, кто мне помогал?
— Ты же сама не просила...
— Не просила? — я встала из-за стола так резко, что чашка с чаем зазвенела. — Я просила. О, как просила! Помнишь, как звонила тебе в слезах? Как умоляла хотя бы навестить её?
Дмитрий отвернулся к окну. Знакомый жест. Всегда так делал, когда правда била слишком точно.
— Мама завещала дом нам поровну, — тихо проговорила Марина. — Это справедливо.
— Справедливо? — я рассмеялась. Звук получился жёсткий. — А справедливо ли то, что я одна таскала её по больницам? Что последние полгода жила практически в больничной палате? Что все лекарства покупала на свои деньги?
— Ну так ты же дочь, — вмешалась свекровь Людмила Петровна. — Это твоя обязанность была.
Я посмотрела на неё. Эта женщина прожила в нашем доме пятнадцать лет. Мама кормила её, стирала, ухаживала, когда та слегла с переломом. А теперь — обязанность.
— Моя обязанность, — медленно повторила я. — А ваша какая была? Внуков привозить хотя бы на праздники? Или это тоже не обязанность?
— Мы работали, — пробормотал Дмитрий. — У нас свои дела...
— Работали! Хорошо. Тогда и дом делим по закону. Раз так работали, что даже на похороны еле приехали.
Стало тихо. Слышно было только, как тикают старые часы на стене. Мамины часы. Деревянные, с кукушкой. Каждый час напоминали о том, что время идёт, а люди остаются прежними.
Марина вдруг заплакала. Не громко. Просто слёзы потекли по щекам.
— Танюш, мне же тоже тяжело. Мама ведь и моя была.
— Была, — кивнула я. — Только где ты была, когда она звала тебя по ночам? Когда просила принести воды? Я не сплю полгода нормально. Совсем. А ты где была?
— У меня дети...
— У меня тоже дети! — голос сорвался на крик. — У меня тоже работа, тоже семья! Но я не бросила её умирать одну!
Дмитрий обернулся от окна. Лицо у него было какое-то растерянное.
— Тань, ну давай без криков. Мы же культурные люди.
— Культурные, — я села обратно на стул. — Хорошо. Тогда культурно обсудим. Дом стоит два миллиона по оценке. Делим пополам — по миллиону каждой. Только с меня ещё долги за лечение. Четыреста тысяч. Плюс похороны — восемьдесят. Плюс лекарства за два года — ещё двести. Итого шестьсот восемьдесят тысяч ты мне должна возместить.
Марина перестала плакать.
— Какие ещё долги? Мы об этом не договаривались.
— А о чём мы договаривались? — я достала из сумки папку с документами. — Вот справки из больницы. Вот чеки на лекарства. Вот кредитные договоры. Всё по закону, как ты хотела.
Людмила Петровна наклонилась к документам, придвинула очки.
— Тут много всего написано, — пробормотала она. — Может, не всё надо было покупать...
— Не всё? — я посмотрела на неё в упор. — Например, что не надо было? Обезболивающие? Или капельницы для поддержания сердца?
— Ну не знаю я! Не врач же. Просто много как-то...
— Много, — согласилась я. — Жить дорого. А умирать — ещё дороже.
Дмитрий сел рядом со мной, попытался взять за руку.
— Танюш, ну мы же договоримся. Зачем эти бумаги, юристы... Мы же родственники.
Я убрала руку.
— Дим, когда мама просила тебя починить кран на кухне, ты тоже сказал «договоримся». Два года он капал. Когда её увозили в последний раз, кран всё ещё капал.
— При чём тут кран...
— При том, что слова у нас дешёвые. А дела дорогие.
Марина вытерла глаза платком.
— Хорошо, допустим, ты права насчёт денег. Но дом-то мы всё равно должны поделить. Завещание есть завещание.
— Должны, — кивнула я. — Только я не буду продавать свою половину вам за полцены. Найду покупателя на стороне. По рыночной стоимости.
— Как это? — Людмила Петровна сдвинула брови. — Какому покупателю? Дом же семейный!
— Семейный дом должна семья и содержать. А не один человек за всех. Если хотите выкупить мою долю — платите миллион. Если нет — продаём целиком, делим пополам.
— Откуда у нас миллион? — Дмитрий развёл руками. — Ты же знаешь, мы простые люди.
— Простые люди, — повторила я. — А простые люди должны были помочь с мамой. Хотя бы иногда. Хотя бы на словах поддержать.
— Мы поддерживали! — возмутилась Марина. — Звонили, интересовались...
— Звонили. Раз в месяц. По пять минут. «Как дела? Ничего? Всё понятно». И трубку вешали.
— Ну мы же не знали, что всё так серьёзно...
— Не знали? Я же говорила! Рак четвёртой стадии — это понятно звучит? Или нужно было переводить на доступный ьязык?
Стало опять тихо. Кукушка прокуковала три раза. На дворе был полдень, а мы сидели и делили то, что осталось от маминой жизни.
— Слушай, — Дмитрий наклонился вперёд, — а что если мы дом оставим себе, а тебе компенсацию выплатим? По частям, помесячно.
— Сколько лет платить будешь? — спросила я. — Пять? Десять? А если что с тобой случится?
— Ничего не случится...
— Ага. Как ничего не случилось с мамой. Она тоже планировала ещё лет двадцать прожить.
Людмила Петровна встала из-за стола, прошлась по комнате.
— Не понимаю я тебя, Танечка. Мы же не чужие люди. Зачем так жёстко? Неужели деньги важнее родственных отношений?
— А неужели родственные отношения важнее денег? — парировала я. — Тогда где вы были, когда деньги тратились на лечение?
— Мы не знали...
— Не знали, что лечение дорогое? Или не знали, что у меня их нет?
— Танюш, ты же не просила конкретно, — тихо сказала Марина. — Ты просто жаловалась. А мы думали, ты справляешься.
Я посмотрела на сестру. Мы росли вместе, спали в одной комнате, делились игрушками. Она знала меня лучше всех на свете. И она думала, что я просто жалуюсь.
— Маринка, — сказала я почти шёпотом, — помнишь, как мы в детстве играли в больницу? Ты была врачом, я — пациентом. Ты меня лечила.
Она кивнула, глаза опять заблестели.
— Помню.
— А потом, когда мама заболела по-настоящему, ты исчезла. Врач из тебя не получился.
— Это не честно...
— Не честно? Знаешь, что не честно? Не честно, что мама последние месяцы спрашивала про тебя каждый день. «Маринка не звонила? Маринка не приедет?» И я врала ей. Говорила, что ты занята, что скоро приедешь. А ты не приезжала.
Марина заплакала уже всерьёз. Громко, в голос.
— Я боялась, — выдавила она сквозь слёзы. — Не могла на неё смотреть такую больную. Не могла...
— Боялась, — кивнула я. — А я не боялась? Думаешь, мне легко было видеть, как она уходит? Но я была рядом. Потому что кто-то же должен быть.
Дмитрий обнял жену за плечи.
— Не плачь. Мы всё решим. Правда, Тань? Найдём выход.
— Выход есть, — я закрыла папку с документами. — Продаём дом, делим деньги, возмещаете мне расходы на лечение. По закону. Без эмоций.
— А если мы не согласны? — Людмила Петровна остановилась у окна, повернулась ко мне. — Если мы хотим дом оставить в семье?
— Тогда идём в суд. Мой юрист уже подготовил иск. Там всё подробно расписано — кто сколько потратил, кто как участвовал в уходе за больной. Очень подробно.
— Ты что, следила за нами? — Дмитрий нахмурился.
— Не следила. Просто помню. Память у меня хорошая. Особенно на боль.
Кукушка прокуковала ещё раз. Половина четвёртого. Время шло, а мы всё сидели за маминым столом и не могли договориться.
— Тань, — Марина вытерла глаза, — а может, мы просто не продадим дом вообще? Оставим как есть? Ты живи в своей половине, мы — в своей.
— И как это будет выглядеть? Кухня пополам? Ванная по очереди?
— Ну не знаю... Как-нибудь...
— Как-нибудь не получится. Это не детская игра в домики. Это имущество на два миллиона рублей.
Людмила Петровна вернулась к столу, села напротив меня.
— Знаешь что, Танечка, я тебя понимаю. Ты устала, тебе тяжело было. Но нельзя же так жестоко с родными. Неужели ты хочешь нас на улицу выгнать?
— А вы хотели маму на улицу выгнать, когда она просила о помощи?
— Мы не выгоняли...
— Не выгоняли. Просто делали вид, что не слышите. А это ещё хуже.
Дмитрий встал, прошёлся по комнате. Остановился у шкафа с маминой посудой.
— Танюш, скажи честно — ты хочешь нас наказать? За то, что мы не помогали?
— Хочу, — ответила я без колебаний. — Но не только наказать. Хочу справедливости.
— Справедливость — понятие растяжимое, — вздохнул он. — Для каждого своя.
— Для меня справедливость — это когда платит тот, кто должен. Вы должны маме за пятнадцать лет жизни в её доме. Должны за заботу, за еду, за крышу над головой. Мне за последние два года ада.
— Мы же не знали, что ведём какие-то счета...
— А я не знала, что буду одна тащить на себе всё.
Марина опять заплакала, но тише.
— Танюш, если мы согласимся на твои условия, у нас совсем ничего не останется. Ни дома, ни денег.
— Останется, — я встала, собрала документы. — Останется совесть. Правда, её почистить сложнее, чем дом продать.
— Это угрозы? — Людмила Петровна выпрямилась.
— Это факты. У меня есть три дня, чтобы подать документы в суд. Если не договоримся по-хорошему, пойдём по-плохому.
— А если мы найдём своих юристов? — спросил Дмитрий.
— Найдите. Только учтите — мой работает по наследственным делам уже двадцать лет. И у него очень хорошая статистика.
Я дошла до двери, обернулась.
— Мама до последнего надеялась, что вы одумаетесь. Что приедете, поможете, просто побудете рядом. Не дождалась.
— Тань, — Марина встала, сделала шаг навстречу, — неужели ты не можешь простить? Мы же не специально...
— Не специально? — я остановилась. — А как это называется, когда сознательно не отвечают на звонки? Когда придумывают отговорки? Когда делают вид, что не понимают, о чём речь?
— Мы растерялись...
— Два года растерялись? — я покачала головой. — Нет, Марин. Вы просто решили, что есть кто-то, кто сделает за вас чёрную работу. И этим кем-то оказалась я.
— Что теперь делать? — тихо спросила она.
— Решать. У вас есть неделя. Потом я подаю в суд.
Я вышла из дома, села в машину. Руки дрожали. Завела двигатель, но не поехала. Сидела и смотрела на окна. В детской комнате горел свет. Там теперь жила Людмила Петровна. В маминой спальне — темно. Туда никто не заходил с похорон.
На телефон пришло сообщение от Марины: «Подумаем. Не делай ничего резкого».
Я не ответила. Поехала домой, к своим детям, к своей жизни. К тому, что осталось после двух лет борьбы за чужую.
Юрист звонил вечером.
— Решили что-нибудь?
— Дали им неделю подумать.
— Хорошо. Документы готовы. Если что — подаём в понедельник.
— Спасибо.
— Не за что. Таких дел много. Почему-то родственники всегда думают, что кто-то должен делать за них всю работу бесплатно.
После разговора с юристом я долго сидела на кухне. Пила чай из маминой чашки — той самой, с розочками, которую она берегла для праздников. Теперь каждый день был праздником. Праздником памяти.
Марина не звонила неделю. В воскресенье написала: «Согласны. Когда встретимся?»
Я ответила: «Завтра. У нотариуса. В два часа».
«Хорошо».
В понедельник мы встретились в нотариальной конторе. Марина пришла одна. Выглядела усталой, постаревшей.
— Дим работает, — сказала она, садясь напротив. — Свекровь дома осталась.
— Понятно.
Нотариус зачитал соглашение. Дом продаётся, деньги делятся пополам, но с учётом компенсации расходов на лечение. В итоге Марина получала шестьсот двадцать тысяч, я — миллион триста восемьдесят.
— Подписываете? — спросил нотариус.
Марина долго смотрела на документ.
— А если я передумаю?
— Поздно, — ответила я. — Покупатель уже найден. Задаток внесён.
Она подписала. Медленно, с остановками. Будто каждая буква давалась с трудом.
После нотариуса мы вышли на улицу. Стояли молча у крыльца.
— Тань, — сказала наконец Марина, — ты меня когда-нибудь простишь?
— Не знаю, — ответила я честно. — Сначала мне нужно простить себя.
— За что себя?
— За то, что поверила в вашу порядочность. За то, что думала, что семья — это когда все за одного.
Она кивнула, отвернулась.
— Может, созвонимся когда-нибудь?
— Может быть.
Мы разошлись в разные стороны. Она — к автобусной остановке, я — к машине. Больше мы не виделись.
Дом купила молодая семья с двумя детьми. Сказали, что давно мечтали о таком — с садом, с верандой, с большой кухней. Я порадовалась за них. Пусть там будет счастье. Пусть дети смеются в комнатах, где когда-то смеялись мы с Мариной.
Деньги я потратила на квартиру. Новую, светлую, недалеко от школы. Детям понравилось. Особенно балкон с видом на парк.
Иногда я думаю о том разговоре на кухне. О том, как сказала про юристов, про закон, про справедливость. И каждый раз понимаю — я была права. Делёж не по любви, а по закону — это единственный способ остаться честной перед собой.
Любовь, оказывается, штука односторонняя. А закон — для всех одинаковый.