«После тревожной ночи Надя и Ласло отправляются в больницу, где ждут ответ от доктора. Таня делает вид или действительно чувствует себя хорошо? Это любовный треугольник? Или нет?
Между Ласло и Надей тревожная ночь, утренний кофе, мысли и чувство, о котором нельзя говорить вслух. Но оно есть… У обоих ли?»
Глава 10
— Ласло?.. — голос тихий, как ветерок. — Можно к вам?..
— Зачем, Надюша? Я сплю.
— Не врите, вы только что курили. Я слышала.
Она зашла, не дождавшись позволения, — босиком, в футболке и трикотажных брюках. Лицо испуганное, глаза блестят от слез.
— Мне так страшно и одиноко, — сказала она еле слышно. — Можно я просто посижу… в кресле рядом с вами? А вы спите.
Он сглотнул и кивнул против воли, она прошла, осторожно опустилась на край кресла, слезы катились по щекам. Она даже не пыталась их вытирать.
Ласло тоже сел на диване, завернувшись в одеяло. Казалось, в комнате стало тесно — не от пространства, от того, как сильно билось его сердце.
— С мамой все будет хорошо! — прошептала Надя, не поднимая головы. — Инфаркта же не будет?
Он вздрогнул:
— Надюша, ты что? Конечно нет, с чего ты взяла? — удивился он, стараясь, чтобы голос был ровным, бодрым, успокаивающим, хотя впору было успокаивать его самого, но по другой причине.
— Врачи рядом. У нее все будет хорошо. Не переживай. Завтра поедем… то есть уже сегодня. Все выясним. Надо будет подлечиться — значит оставим в клинике. Скажут, можно домой — поедем домой.
Она кивнула. Помолчала. Потом спросила:
— Можно я тут посижу… у вас… Мне… не хочется быть одной. Все равно тревожно. Я не могу успокоиться. Трясется все внутри. Ничего не могу с собой поделать. И замирает. Я уж и читать пробовала… нет, не могу… вот и курить опять начала. Противно только стало… и чай пила. Можно останусь?
Он хотел сказать «нет», но не смог. Сердце упало куда-то вниз. Она не понимала, что делает. Или понимала?
— Надюша… — сказал он с усилием. — Пожалуйста, иди лучше к себе. Не нужно. Ты не выспишься в кресле, а завтра у нас тяжелый день. Надо ехать к маме, решать вопросы, потом к Дусе…
Она покачала головой:
— Я могу долго не спать: ночь, две, три… такое бывало. Однажды мы не спали целую неделю. У мамы была бессонница, высокое давление, сердцебиение, задышка, и я не спала вместе с ней.
Они сидели очень близко друг к другу, их разделяло всего два подлокотника: дивана и кресла, а на самом деле — целая непреодолимая пропасть.
Он чувствовал запах ее волос, едва уловимый — как лето, как мед. Так пахли волосы Валери. Он вздрогнул и сказал себе: «Очнись! Так пахла твоя дочь! Дочь, глупец!»
Он видел все изгибы ее тела, тонкую шею, в нем закипала такая тоска, что хотелось выть. Он любил ее! Любил по-настоящему. По-мужски. По-безнадежному.
А она? Зачем она пришла? К кому бы она пришла, будь в этой семье еще кто-то? К сестре, брату… К отцу!
Она пришла к нему как к отцу. И никак иначе. Она доверяет ему! Она не мыслит о нем, как о мужчине. А разве имеет право отец на что-то другое, чем просто утешить и поддержать?
«Хватит! — заорал он молча. — Она мне не дочь, а я ей не отец! Я хочу ее обнимать, целовать, ласкать…»
Но остался сидеть, хотя мог бы встать и взять на руки… и…
«А что сделает она? Закричит? Ударит? Обзовет самыми плохими словами. Так и будет, Ковакс! Так и будет! А потому — сиди! Просто сиди!»
И он сидел до рассвета. И она сидела. Ближе к восходу солнца, когда птички робко зачирикали в саду, Надя уронила голову на грудь и задремала.
А он прошептал:
— Господи, помоги мне! Дай сил с честью выдержать это испытание!
Ковакс тоже задремал ненадолго, но ровно в семь утра проснулся и притронулся к Наде, чтобы разбудить. Это прикосновение к любимой пронзило его словно током, он даже одернул руку.
— Надюша, — позвал он. — Пора ехать. Сначала к Тане, а потом к Дусе.
Надя с трудом разлепила глаза, увидев Ковакса, она улыбнулась и прошептала:
— Ласло, как хорошо, что вы со мной. Спасибо вам! Я бы сегодня ночью с ума сошла. Хорошо бы маму выписали!
— Надюша, мы не будем настаивать. Если надо подлечиться — пусть лечат. И позвони, пожалуйста, Дусе — их надо предупредить.
Надя кивнула, легко вскочила с кресла, побежала в ванную.
Камень на сердце Ковакса стал еще тяжелее.
Утро было теплым, хоть и пасмурным — в окно сочился мягкий свет, по подоконнику стекали запоздавшие капли дождя.
Надя, все еще сонная, отправилась на кухню варить кофе.
Они пили кофе вдвоем, молча, как близкие люди, пережившие этой ночью что-то очень важное. Слова были лишними — между ними стояла ночь, полная боли, страха и чего-то еще, недоговоренного, неосознанного.
Ласло смотрел на Надю украдкой, как на ребенка, которого боишься потерять и не знаешь, как уберечь.
Он чувствовал, как внутри нарастает непонятная тревога.
Они ехали в машине молча. Шины шуршали по мокрому асфальту, мимо проплывали серые дома, палисадники, автобусные остановки.
Сегодня ночью Надя предстала перед Ласло в совершенно другом свете — маленькой, беззащитной, растерянной и одинокой.
«Как мне оставить их здесь совсем одних? Как уехать и делать вид, что ничего не было? Забыть все?»
У него внутри все сжималось. Он не хотел уезжать. Надя снова останется наедине со своей тревогой. Ему было невозможно думать о том, что все навалилось на эту маленькую, слабую девчушку.
Он прекрасно понимал, что красиво вошел в их жизнь и вот теперь собирается жестоко уходить.
Он снова оказался на распутье. Так уже было однажды… И сердце, как и тогда, не подсказывало, куда нужно двинуться.
В больнице сразу разыскали врача: им оказался худой и высокий как жердь, молодой мужчина. Он кивнул обоим и сухо сообщил:
— С Татьяной Тюльпановой все в порядке. Кризис миновал. Я бы предложил остаться еще на пару дней для закрепления результата.
— Мы можем ее видеть? — спросила Надя, замирая.
— Конечно, она в общей палате, — безучастно ответил доктор. — Пройдите прямо по коридору. Палата номер три.
Он махнул рукой в направлении коридора и двинулся по своим делам.
— Он мне не понравился, — тревожно проговорил Ласло.
— Вы же ничего не поняли…
— А мне и не надо. Он равнодушный к людям. Надо показать Таню другому специалисту. Так, забираем ее отсюда и едем в другую клинику.
— Притормозите. У нас нет другой клиники. Это Княжеск, — Надя очень хотела добавить «детка», но поняла, что при переводе на английский фраза потеряет свой смысл. Да и не хотелось ей грубить Ласло. Ну он же не виноват, что не знает специфики маленьких российских городов.
— Давайте зайдем к маме, все разузнаем у нее. По состоянию! А там поглядим!
Ласло одобрительно кивнул.
Таня встретила их с радостной улыбкой и возгласом:
— Ой, мои хорошие!
А я вас заждалась!
Она села на кровати:
— Надюша, давай домой. Со мной все хорошо. Ну что, первый раз, что ли?
— Мама, в том то и дело, что не в первый. Давай, пожалуйста, посерьезнее.
— Надя, я тебе клянусь. Просто вчера был нехороший день. Дождь прошел, а потом Ласло меня огорошил… ну вот я и не выдержала.
— Мама, Ласло нам не муж и не отец, и он даже не твой брат. Он должен уехать. Ты что так завелась? До приступа себя довела. Что, теперь еще и сердце?
Ласло стоял рядом, он ничего не понимал, о чем говорит Надя, но ему нравился тон, которым она говорила. Она снова выглядела сильной и умеющей принимать решения.
Он тоже считал, что не стоит разводить нюни. А внешний вид Татьяны ему понравился. Она выглядела неплохо, хотя под глазами снова залегли те же синие круги, которые были, когда он увидел ее впервые, приехав из Сеула.
— Татьяна, — обратился он к ней. — Прошу вас говорить только правду. Вы действительно хорошо себя чувствуете, или нужно делать серьезные обследования?
— Господь с вами, Ласло! У меня все хорошо. Говорю же, погода и ваша новость про отъезд! Я не была к этому готова. Простите меня. Я вас напугала.
— Тогда уходим отсюда немедленно, — Ласло посмотрел по сторонам. — Мне здесь не нравится. Обо всем поговорим дома и про мой отъезд тоже.
Татьяна Алимова
Все части здесь⬇️⬇️⬇️