— Мама, а ты можешь сегодня Даню из садика забрать? Я задержусь, — раздаётся голос дочери, торопливый, на пике обрывистых гудков. Я её даже не вижу, а уже слышу: шаркает ботинком по коридору, где-то пуговица зацепилась, а в ухе — две линии одновременно, начальник на проводе.
— Конечно, могу, — привычно киваю. Хотя она меня не видит, но за столько лет эти знаки согласия уже как-то во мне остались.
В голове быстро шуршат огрызки мыслей — «Даню из садика… Витьке ужин… Глебу — уроки проверить… Бобика выгулять… Лекарства забрать… Ну, что ж, день расписан… А когда, интересно, у меня, по-настоящему, пенсия начнётся? Не в ответах глухих — "конечно, могу", а в жизни — тихо, размеренно, с книжкой, чаем, балконом… мечта!»
Но путь этот — как старый свитер: только подумаешь вылезти наружу, так кто-нибудь да потянет за ниточку.
Вечер. В маленькой кухне Даня барабанит ложкой по столу:
— Бабуль, а ты кто вот, по профессии?
— Я? — задумалась. — Наверное, спасатель. И волшебница. Иногда ещё шаман.
— Чё, правда?!
Он смотрит округлыми глазами, в которых вера и в сказки, и в силу блинов по вторникам живёт без остатка.
Звенит телефон. Дочь. Тот же, выдыхающийся голос жизни на бегу:
— Мам, у меня завтра коллапс на работе, ну полный, ты можешь Мишку ещё приглядеть? Муж в командировку, я… просто…
— Конечно, — вторю я, улыбаясь. — Что бы вы без бабушки делали?
Хотя от этих «конечно» во мне будто копится усталость в ладонях, в ступнях, в сердце.
Чайник шумит. Крошка от вчерашней булочки, пластмассовая палочка — Даня тут строил «ракету для Глеба». Смотрю в чайник: отражение моё старое-новое, с редкими серебряными волосами и бесконечными тенями под глазами.
Балкон? Мечта. Чай и книга без звука. Но на балконе — санки, коробка с пазлами, градусник старый и три пары давно потерявших пару валенок. А вчера ещё Даня мою книгу в порыве творчества порвал… Сказку, ту самую — О'Генри.
И, если честно, ворчу про себя:
«Иногда кажется — живу чью-то жизнь. Всё время кому-то, для кого-то. А для себя — когда?»
Но в комнате хлопает дверь. Даня, пышноголовый и восторженный, из коридора:
— Бабушка! Можно завтра блинов? Ты у меня самая-самая!
И солнце вдруг скользит по стене…
Улыбаюсь.
Ради этого всего и крутишься, как белка в колесе…
На следующий день всё опять завертелось по известной спирали.
Шесть сорок пять.
Будильник пищит — как всегда не вовремя. Я ещё во сне: ни ночь, ни утро, а что-то тягучее, как тесто без дрожжей. Рядом — серое небо окна и Бобик, который храпит по-собачьи вполголоса.
— Встаём, встаём, — шепчу я себе, поискала тапки ногой, как сапёр...
На кухне — шорохи. Глеб — в телефон уткнулся, даже чаю не хочет. Витька — голова растрёпанная, носки, как флажки на полу.
— Ма-а-а! Ты мой зелёный свитер не видела?
— А ты его где вчера снял?
— Не помню… может, с Даней в прятки играл.
Ну конечно, в прятки. Вчера весь вечер по дому звучало: «Раз, два, три, четыре… бабушка, ты не подсматривай!»
Ах, жизнь…
Завтракать начинают по очереди. Кухня — как коммутатор: вход — выход, кофе — чай, лужа молока на диване… Бобик клянчит корку. Я глажу его за ушком — иногда мне кажется, Бобик понимает всё, чуть ли не лучше взрослых.
Даня на ходу ест манную кашу — деловито, с важностью взрослого мужика:
— Бабуль, а у медведей тоже много дел?
— У медведей — просто уйма. Лапы, дети, берлогу строить. Им, наверное, на пенсию вообще некогда…
Смеётся, фыркает кашей.
— А у меня вырос клык! Смотри!
Показывает дырку — на месте клыка торчит рисовое зернышко.
— Ты мне не рассказывай, — подмигиваю ему, — зубная фея вчера всё видела.
Ближе к восьми собираем Даню с Мишкой. Дочка к двери подбегает, в руках — туфли, под мышкой — документы.
— Мам… спасибо. Я вечером постараюсь пораньше, но…
— Да я же… не первый раз, — отмахиваюсь.
Правильно, не первый. И сколько ещё будет?…
Возвращаемся с садика — тяжёлые гирлянды мыслей висят, тянут голову вниз. На каждом углу — мелкие дела, забытые мечты. Парикмахеру? Забыла… В аптеку? Когда успеть.
Вот и аптека. Окошко стеклянное, луна отражается в стекле — может, это хорошая примета: лекарства с луной не так горьки.
— Бабуль, ты красивая, — вдруг ляпает Мишка. — Правда-прпвда!
— Вот спасибо, артист! Лучше бы помог мне из сумки ключи найти…
Вечером всё повторяется с точностью до крошки. Помыть тарелки, разложить игрушки, натереть пол — вроде мелочи, а сил нет. Смотрю на часы: девять, а в глазах — как будто пятнадцать.
У Глеба — злой урок по геометрии, у Витьки — котлета падает с тарелки на пол.
— Бабушка, ну как тут вообще жить? — сокрушается он, — с этим Пифагором…
— Сейчас, — говорю, — посмотрим вместе.
И сидим с Глебом, нос к носу, доходит до смеха:
— "Бабушка, ну у меня мозги ещё что-ли мягкие — не въезжаю!"
— Мягкие — это хорошо, — отвечаю. — Значит, примут, что нового научат.
И всё равно внутри щемит: а если бы я сейчас… не сидела над этими задачами, не утирала бы кефир со стола, а ушла бы к подруге на балкон, или просто лежала бы, книжку читала…
Но — не лежу.
— Бабуль, а можно завтра опять блины?
Улыбаюсь:
— Можно.
И почему-то думаю: «Вот ради этого и есть смысл всё начинать сначала…»
Пришла ночь. Тишина ложится тонкой простынёй — почти волшебство: второго дыхания. Только тут, когда все спят, я могу тихонечко выставить чашку чая на подоконник, завернуться в плед и… мечтать.
Я мечтаю — иногда шепотом, иногда мысленно вслух:
«Лето. Шесть сорок пять утра. Я не встаю. Я — сплю. Потом лениво тянусь, беру книжку. Чай с мятой. Птицы за окном. Нет этого вечного "бабуль, а где?!", "бабуль, а дай…", "бабуль, помоги!". Только тишина. И счастье одной, спокойной женщины — просто так…»
Но реальность — громче мечтаний.
Вдруг хлопает чем-то в другой комнате — Бобик уронил миску.
Ну что ж, снова в бой…
— Мама, — завтра с утра протянет дочь, — а…
Я уже знаю, что отвечу.
Так повторялось и на следующий день, и через день. Иногда я думала: неужели всё это навсегда? Неужели я теперь реально — бабушка на побегушках без личного пространства?
День очередной.
За стеной — радио щёлкнуло что-то бодрое, а я режу лук на салат. Обычный серый вечер — пахнет поджаренным хлебом, вяленым базиликом и чем-то таким… домашним.
— Мааам! — настойчиво из коридора орёт дочь. — Где мои зелёные туфли? И почему у нас дети в одной носке?!
— Потому что у нас — цирк и балаган, вот почему, — кричу, смеюсь и почему-то не плачу.
В деревьях за окном уже без листьев — октябрь рыжий, как лиса. Только птицы непривычные — весной поют иначе, а сейчас: будто знаки подают — отдохни, тётя, остановись!
Но кто меня остановит? Глеб уже тянет дневник:
— Бабушка, подпиши, — суёт, переминаясь.
— А что тут у нас…?
— Замечание за болтовню и рисунок дракона в тетради.
— Ну, мальчик ты мой творческий! — не ругаю, целую в макушку.
А ведь где-то там… за этим потоком у меня лежит — забыт и покрыт пылью — альбом с моими рисунками. Раньше ведь тоже мечтала: «Когда дети вырастут, буду на пенсии рисовать, ходить на выставки…»
И каждый вечер — такая разминка на выносливость:
— Глеб, уроки!
— Витька, на кухню!
— Даня, не наступай в миску!
— Бобик, не твой ужин!
— Ой, кто пролил компот?..
Все кружатся, смеются, спорят, разливают, ищут друг друга — порой я уже не понимаю: где тут конец, где начало? И день мой — как марафон, из маленьких чудес и сто раз повторённых хлопот.
На кухонном столе — пятна, на душе — полосы: от белого до тёмно-синего.
А потом вечерами я вдруг вспоминаю, как когда-то верила — пенсия это каникулы взрослого.
— Пенсия — это когда ты встанешь утром, откроешь окно, зальёт солнце, а ты — никуда! Только ты и весь мир. Не надо одевать фартук, не надо искать носки, не надо за собачкой вытаскивать косточку из-под шкафа…
— Бабуль, а ты знаешь, где у пингвинов бабушки живут? — вдруг врывается Даня, вся вселенная его вопросов—
— Вот и не знаю, может, у них на севере пенсии пораньше наступают?
Он смеётся — строит башню из печенья, а я вдыхаю запах свежеиспечённых блинов и думаю:
А счастье, оно ведь — не когда никого нет. Оно, кажется, когда все рядом. Пусть даже немного врозь, пусть по углам, пусть с блинами и носками, но…
Иногда мне удаётся выкроить полчаса для себя. Рано утром, когда все ещё спят. Я бреду в зал, сажусь у окна. Внизу — двор, где только что дворник следы мёл. Вижу: женщина в пуховике выводит собаку, сосед из шестого курит на балконе. Мир просыпается — но ещё не зовёт по именам.
Я беру старый блокнот и пишу — не письма, нет, скорее мысли:
Когда мне будет шестьдесят пять, я поеду в Суздаль — церкви, купола, звонкое небо…
А ещё— научусь печь хлеб, вязать скатерти, может, даже открою кружок для соседок — будем вместе пить чай, меняться книгами…
И никто не скажет: "Мам, а можешь…?"
Пишу, пока не слышу:
— Мам! Где мои ключи?! Бабуль, куда делся мой рюкзак?!
— Всё забываю! — вздыхаю.
Иногда вечерами из гостиной плывёт музыка телевизора. Витька возится с гитарой, Мишка гоняет машинки, Даня поёт какую-то самодельную песню про блины, а Глеб читает вслух, громко и не очень складно.
Я иду мыть посуду. Меня никто не зовёт.
И вдруг становится так грустно.
Раньше ведь казалось: когда все вырастут, я наконец отдохну, поживу для себя…
А теперь иногда страшно, что слишком привыкла быть нужной.
Что когда однажды не спросят: "Бабуль, а где…?" — вот тогда по-настоящему настанет тишина. Не каникулы взрослой, а её финальная пауза.
И потому снова завтра отвечу:
— Конечно, могу!
И от улыбки малышей греется сердце, даже если устало тяжёлое всё остальное.
— Баб, а почему у тебя волосы серебряные?
— Потому что в них поселились наши истории…
— Бабуль, а ты когда-нибудь действительно отдыхала?
— Когда ты был маленький, я думала, что устала. А теперь — что счастлива.
Вот такой у меня ответ на Большую Жизненную Арифметику.
Окно дрожит от ветра. За окном фонарь режет ночь, кидает световой круг на стену.
А я смотрю, как Даня засыпает на моём плече, и понимаю — настоящий отдых, он иногда всего лишь в паузах между двумя просьбами "бабуль, помоги…"
Иногда самой хочется помощи, обнимашек, внимания. — ведь не железная же! Но у меня — сила на троих, проверено! Пока просят — жива…
Наступила суббота — теоретически свободный день. На практике? Как обычно.
Проснулась раньше всех, потянулась… И сразу, как по расписанию:
— Бабуль, а ты чего не спишь?! — Даня засовывает нос мне под одеяло.
— Хотела понежиться, — честно признаюсь.
— Понежиться — это как, бабуль? — интересуется.
— Это валяться, ничего не делать, книжку читать…
— Оо-о, а можно и мультик включить?
— Мультик можно, если дашь бабушке допить чай.
Пять минут тишины. Потом топот, возня, и вот уже Мишка притаскивает пластилин, Витька ругается с Глебом за грушу, собака страдает под дверью в кухню…
В голове проносится: «Вот расскажи кому — не поверят, что взрослую женщину могут довести до такого весёлого дурдома...»
Но и смех у нас какой-то особенный — потому что общий, живой. Мишка смешно надувает щёки, Даня приносит "оживлённого" медведя, Глеб пытается сбежать на улицу, хотя на улице сугробы по пояс. Гоняю всех — чтобы оделись, чтобы никто не забыл варежки и шапки, и в этот момент чувствую себя командиром большого корабля, который вот-вот должен отправиться в открытое море. Только меня всё время зовут с капитанского мостика в трюм, то за шваброй, то за грелкой, то за сказкой на ночь.
Полдень подкатывает незаметно.
На кухне пахнет свежими блинами. Даня усаживается напротив, мажет мёдом лепёшку:
— Бабуля, а ты волшебница, да?
— Ну, иногда, — вздыхаю. — А что бы ты загадал у волшебницы?
— Чтобы всегда были блины… и чтобы у бабушки никогда не заканчивались силы!
Смотрю на него — улыбаюсь. А сама внутренне перекрещиваюсь: не оборвать бы этот клубок счастья слишком резко, не стать вдруг ненужной в этом доме, не исчезнуть между чашкой чая и стопкой постиранного белья...
Вдруг звонок на телефон. Дочка. Как всегда — на бегу, на ходу, на лету:
— Мам, только не сердись — меня вызвали на совещание в выходные. Ты можешь опять с детьми до вечера? Я… ну, ты же знаешь.
— Ну что бы вы без бабушек делали? — и сама не знаю — вопрос это или уже ответ судьбы.
— Мам, ты — главная в нашем тылу.
— Весь ваш штаб, — уточняю. Смеёмся.
Повесила трубку. Какая-то тоска кольнула в груди: «Я ведь тоже когда-то была молодой, резвой, неутомимой. И хотела от жизни очень много. Теперь — сил поубавилось, а желаний — только добавилось. Вот бы кто и обо мне позаботился разок, только бы сказку рассказал...»
Ближе к вечеру усталость подступает плавно, как волна. Витька приносит сломанный конструктор — «бабушка, почини!» Глеб хлопает дверью — «не ругай, я посуду потом помою!» Даня просит мультик ещё на пять минут. Мишка требует горячего чая. А где-то между всем этим я пытаюсь найти себя…
Обрываю внутренний поток тревожных мыслей, смотрю со стороны:
«Вот она ты, хозяйка очага, столпа семейная, кукла многорукая. Без тебя не справится никто, если приглядеться… Но и без них ты уже не та».
И да, где-то в сердце тихонько постукивают все несбывшиеся мечты. Иногда, когда дети засыпают, я открываю окно, чтобы вдохнуть немного ночного воздуха, и шепчу себе то самое, из юности:
«Всё твоё… всё с тобой…»
От усталости слабею, грешу — хожу жаловаться на жизнь… себе же. А потом вспоминаю — мои бабушка и мама тоже этим жили; и, глядишь, тоже мечтали о спокойствии и покое, но до самой старости варили компот на всю семью и раздавали добрые советы.
На крыше снег лежит пластом. Зима. Город спит, а я думаю: вот придёт пора, дети вырастут… и тогда, возможно, оглянусь и вдруг захочу пять минут детского шума, пятен на скатерти и спора за блин.
Совсем рядом — сын укрывает меня пледом:
— Бабушка, не мерзни!
Улыбаюсь:
— Ты бы лучше себе одел…
— Баба, да я мужик!
В этом «баба, да!» есть всё настоящее — до слёз, до мурашек.
Сижу с чашкой чая на своём балконе, где до сих пор лежат санки, старый термос и коробка детских игрушек. Смотрю на город, дымки в сумерках, фонари как бусины. Думаю: пенсия — она не про свободное время. Она — про память, про всю эту длинную-длинную дорогу заботы.
Ведь если отбросить все роли — бабушки, мамы, хранительницы очага, — останется просто женщина, которая когда-то мечтала быть счастливой…
Я всё ещё умею мечтать. Вот именно этому учу своих внучат: не стыдиться усталости, не бояться просить помощи, не забывать про собственные мечты…
Иногда — это важнее всех блинов, домашних заданий и выстиранных носков вместе взятых.
— Баб, почему ты счастливая?
— Потому что у меня есть кому сказать "доброе утро"… и кому желать "спокойной ночи".
А у вас бывает такое, что ваши мечты терпеливо ждут своего часа?
Как вы ищите те самые минуты, чтобы быть не только для кого-то, но и для себя?
Делитесь историями… вдруг ваши слова согреют чью-то ещё усталую душу.