Предлагаемый вниманию читателя проект не является систематическим изложением или, тем более, курсом русской истории. Это именно хроника или, точнее, хроники – авторский взгляд на события того или иного года. Причем автор сам выбирал то событие или те события, которые казались ему интересными или значимыми: иногда – не самые заметные на первый взгляд; иногда – очень заметные и, в полном смысле этого слова, определяющие общее направление истории страны и народа.
Текст: Алексей Карпов, фото предоставлены автором, а также Александра Бурого
Продолжение. Начало см.: «Русский мир.ru» №1–12 за 2024 год и №1–4 за 2025 год.
ГОД 1018-Й
Из «Повести временных лет»:
«Пришел Болеслав со Святополком на Ярослава, с ляхами. Ярослав же, собрав русь, и варягов, и словен, выступил против Болеслава и Святополка и пришел к Волыню; и встали по обеим сторонам реки Буг…»
Мир, заключенный польским князем Болеславом и императором Генрихом в январе 1018 года, поставил Ярослава в крайне затруднительное положение. Один, без союзников, он должен был противостоять могущественному врагу. В свою очередь, Болеслав серьезно подготовился к войне. В состав его войска помимо поляков и русских, сохранивших верность Святополку туровцев и волынян, вошли союзники – венгры и печенеги, а также 300 «панцырных» рыцарей-саксонцев, предоставленных Генрихом в соответствии с условиями только что подписанного договора.
Участие рыцарей в польском войске, вопреки мнению отдельных историков, отнюдь не было лишь символическим жестом со стороны императора. Каждого из них должен был сопровождать небольшой, но сплоченный отряд из двух-трех слуг и оруженосцев, так что общее число немцев, участников похода, в несколько раз превосходило названную цифру. Что же касается венгров и печенегов, то это были прирожденные всадники, которые могли обеспечить маневренность и быстроту передвижения польскому войску. Так что в поход выступила во всех отношениях многочисленная и боеспособная армия. У Титмара Мерзебургского были все основания написать, что Болеслав вторгся на Русь с «великим войском».
Решающая битва произошла 22 июля на реке Буг. Началась она, как это часто бывало, со взаимных оскорблений в адрес противника – привычного ритуала сражений того времени. А закончилась полной катастрофой для Ярослава.
Из «Повести временных лет»:
«Был у Ярослава кормилец и воевода, именем Буды. Начал тот укорять Болеслава (то есть насмехаться над ним. – Прим. авт.), говоря: «Вот, проткнем тебе трескою (копьем, колом. – Прим. авт.) чрево твое толстое», потому что был Болеслав велик и тяжек, так что и на коне не мог сидеть, но зато был умен. И сказал Болеслав дружине своей: «Если вам сих насмешек не жаль (то есть если вы стерпите эти поношения. – Прим. авт.), то пусть я один погибну». Сев на коня, въехал в реку, а за ним воины его. Ярослав же не успел изготовиться, и победил Болеслав Ярослава. Ярослав же бежал [всего] с четырьмя мужами к Новгороду.
Болеслав же вошел в Киев со Святополком…»
Из «Хроники» Титмара Мерзебургского:
«22 июля названный герцог (Болеслав. – Прим. авт.), подойдя к некой реке (Бугу. – Прим. авт.), приказал своим воинам разбить там лагерь и навести необходимые мосты. Король Руси, расположившись со своими близ той же реки, с нетерпением ожидал исхода предстоявшего по взаимному соглашению сражения. Между тем поляки, дразня близкого врага, вызвали его на столкновение, завершившееся нечаянным успехом, так что охранявшие реку были отброшены. Узнав об этом, Болеслав ободрился и, приказав бывшим с ним немедленный сбор, стремительно, хотя и не без труда, переправился через реку. Вражеское же войско, выстроившись напротив, тщетно старалось защитить отечество, ибо, уступив в первой стычке, оно не оказало более серьезного сопротивления. Тогда пало там бесчисленное множество бегущих, победителей же – немного… С того дня Болеслав, добившись желанного успеха, преследовал разбитого врага, а жители повсюду встречали его с честью и большими дарами…» (Перевод А.В. Назаренко)
Недолгой оказалась и осада Киева. 14 августа, в канун праздника Успения Божией Матери, союзники вступили в столицу.
Из «Хроники» Титмара Мерзебургского:
«На город Киев, чрезвычайно укрепленный, по наущению Болеславову часто нападали враждебные печенеги, пострадал он и от сильного пожара. Хотя жители и защищали его, однако он быстро был сдан иноземному войску: оставленный своим обратившимся в бегство королем, [Киев] 14 августа принял Болеслава и своего долго отсутствовавшего сениора Святополка, благорасположение к которому, а также страх перед нашими (саксонцами. – Прим. авт.) обратили к покорности весь тот край.
В соборе Святой Софии, который в прошлом году по несчастному случаю сгорел, прибывших с почестями, с мощами святых и прочим всевозможным благолепием встретил архиепископ этого города. Там же были мачеха упомянутого короля (Ярослава. – Прим. авт.), его жена и девять сестер; на одной из них, которой он и раньше добивался, беззаконно, забыв о своей супруге, женился старый распутник Болеслав. Там ему были показаны немыслимые сокровища, бóльшую часть которых он раздал своим иноземным сторонникам, а кое-что отправил на родину…»
В польских источниках сохранилась яркая легенда, согласно которой Болеслав, вступив в завоеванный Киев, ударил мечом по Золотым воротам города. На вопрос, зачем он это делает, Болеслав будто бы отвечал «с язвительным смехом»:
«Как в этот час меч мой поражает золотые ворота города, так следующей ночью будет обесчещена сестра самого трусливого из королей, который отказался выдать ее за меня замуж; но она соединится с Болеславом не законным браком, а только один раз, как наложница, и этим будет отомщена обида, нанесенная нашему народу, а для русских это будет позором и бесчестием». (Перевод Л.М. Поповой)
Несомненно, перед нами вымысел, и к тому же явный анахронизм (ибо в 1018 году знаменитых Золотых ворот в Киеве еще не существовало). По-видимому, приведенная легенда первоначально имела отношение даже не к Болеславу Великому, а к его правнуку, Болеславу II Щедрому (или Смелому). В 1068 году он также вступил с польским войском в Киев, действуя, подобно прадеду, совместно со своим русским союзником, князем Изяславом Ярославичем, незадолго до того изгнанным из Руси.
Этот Болеславов меч («щербец») стал одной из главных святынь Польши; им короновались польские короли. Он действительно имел выбоину, но не по лезвию, а по середине клинка, в его верхней части. Надо полагать, именно существование этого «выщербленного» меча и привело к возникновению легенды о зарубке, сделанной одним из Болеславов на киевских Золотых воротах.
Сколько времени Болеслав провел в Киеве? Источники содержат противоречивые сведения на этот счет. Во всяком случае, Титмар Мерзебургский (а умер он 1 декабря 1018 года), кажется, так и не успел получить сведений о возвращении Болеслава в Польшу или, по крайней мере, не успел внести эти сведения в свою «Хронику»; следовательно, в октябре-ноябре 1018 года польский князь еще оставался на Руси.
Часть польских войск была размещена в Киеве, часть – в соседних с Киевом ближних городах. Видимо, Болеслав ощущал себя полновластным правителем Руси. Но именно это и рассорило его со Святополком, который не собирался уступать Киев даже своему тестю.
Из «Повести временных лет»:
«И сказал Болеслав: «Разведите дружину мою по городам, на покорм», и сделали так…
…Болеслав же пребывал в Киеве, сидя (на престоле. – Прим. авт.); окаянный же Святополк стал говорить: «Сколько есть ляхов по городу, избивайте их». И избили ляхов. Болеслав же побежал из Киева, забрав с собой казну, и бояр Ярославовых, и [обеих] сестер его, и Анастаса Десятинного1 приставил к казне, потому что втерся тот ему обманом в доверие. И людей множество увел с собой, и города Червенские занял, и вернулся в землю свою. Святополк же начал княжить в Киеве…»
________
1Анастас Корсунянин, настоятель киевской Десятинной церкви, – тот самый, который однажды уже выступил в роли предателя – при осаде Корсуни князем Владимиром в 988/989 году.
Вопреки словам летописца, возвращение Болеслава в Польшу более походило на триумф, чем на бегство. Польский князь увез из Киева огромные богатства. Число же пленных достигало, по-видимому, нескольких тысяч человек – огромная цифра для того времени. Тем из них, которые выжили в польском плену, суждено было томиться в неволе не одно десятилетие. (В конце 30-х – начале 40-х годов XIвека, после женитьбы польского князя Казимира на сестре Ярослава Марии-Добронеге, на Русь возвратятся 800 человек «из тех, кого полонил Болеслав, победив Ярослава».) Была достигнута и главная внешнеполитическая цель похода. Болеслав занял Червенские города и включил их в состав своего государства.
Между прочим, увоз Болеславом киевской казны имел самые плачевные последствия для его зятя. Можно предположить, что одной из причин конечного поражения Святополка стала катастрофическая нехватка серебра, бывшего в его распоряжении. В этом отношении он сильно проигрывал Ярославу, который мог воспользоваться ресурсами самого богатого города Руси – Новгорода. А ведь из истории политической борьбы во все времена и у всех народов мы хорошо знаем, что именно наличие или отсутствие в руках того или иного претендента на власть достаточных денежных средств зачастую решает судьбу престола.
***
Ну а что Ярослав? Положение его казалось отчаянным. Да оно и было таким.
После страшного разгрома на Буге он бежал в Новгород в сопровождении всего четырех верных ему людей. Более того, в страхе за свою жизнь Ярослав намеревался бежать еще дальше, «за море» – то есть в Скандинавию, к норманнам. Но сделать это ему не позволили новгородцы.
Из «Повести временных лет»:
«…Ярослав же прибежал к Новгороду и хотел бежать за море. И посадник Константин, сын Добрынин, с новгородцами рассекли ладьи Ярославовы, так говоря: «Хотим и еще биться с Болеславом и со Святополком». Начали [новгородцы] деньги собирать: от мужа по 4 куны, а от старост по 10 гривен, а от бояр по 18 гривен. И привели варягов, и отдали им деньги, и собрал Ярослав воев многих».
Если верить летописному повествованию, то и в дальнейшем Ярослав оставался лишь заложником ситуации, полностью уступив инициативу новгородцам. Те сами собирают деньги, причем называются очень большие суммы (как полагают, северная гривна равнялась приблизительно 60 граммам серебра), сами нанимают варягов. Но была ли в действительности роль Ярослава настолько пассивной, какой изображает ее летопись? Едва ли. Имеющиеся в нашем распоряжении иностранные источники позволяют утверждать обратное.
Титмар Мерзебургский рассказывает в «Хронике» о том, что Болеслав отправил к Ярославу посольство во главе с киевским «архиепископом» с просьбой вернуть ему дочь, оказавшуюся в руках новгородского князя. В ответ Болеслав обещал выдать Ярославу «его жену, мачеху и сестер». Судя по тому, что сестры Ярослава, в том числе любимая им Предслава, были увезены в Польшу, переговоры не увенчались успехом.
Посольство Болеслава могло отправиться в путь уже в первые дни пребывания польского князя в Киеве, то есть в середине августа 1018 года. Следовательно, в конце августа или самом начале сентября оно должно было появиться в Новгороде.
Почему же Ярослав не откликнулся на предложение Болеслава? Рискну предположить, что к этому времени он уже выработал для себя новый план борьбы за Киев, в котором не оставалось места ни для переговоров с Болеславом, ни для собственной супруги, ни для сестер.
Основой этого плана стал союз с правителем Швеции Олавом Шётконунгом – союз, суливший Ярославу, по крайней мере, военную поддержку в лице скандинавских наемников, а может быть, и другую, более эффективную помощь в борьбе за Киев. Но здесь мы должны обратиться к скандинавским источникам, точнее, к одному из сюжетов, получившему распространение во многих сагах и посвященному сватовству «конунга Ярицлейва» к дочери Олава Шётконунга Ингигерд.
История этого сватовства обросла в скандинавских сагах множеством легендарных подробностей и в конце концов выродилась в своего рода куртуазный роман, героями которого стали сам «конунг Ярицлейв», его жена, прекрасная Ингигерд, и норвежский король Олав Харальдссон, превратившийся в тайного возлюбленного княгини. Но за всем этим романтическим антуражем скрывается вполне реальная политическая история Руси и Скандинавии первой трети XIвека.
15 февраля 1018 года в Уппсале, столице Швеции, собрался тинг, на котором Олав Шётконунг, вопреки своей воле, вынужден был подчиниться требованиям «бондов» (свободного населения Швеции) и пойти на мир с Норвегией, с которой он до этого воевал. Там же было решено, что Ингигерд, дочь конунга Олава, будет выдана замуж за Олава Харальдссона, правителя Норвегии. Хотя Олав Шётконунг ненавидел своего тезку, он был вынужден согласиться и с этим. Ингигерд послала в подарок своему жениху «шелковый плащ с золотым шитьем и серебряный пояс». Свадьба должна была состояться осенью «у границы на восточном берегу реки Эльв».
Но свадьба не состоялась. Когда Олав Харальдссон в сопровождении «самых знатных людей, которых он смог созвать», явился на условленное место, «от конунга шведов не было никаких вестей, и никто туда от него не приехал». Лишь ранней зимой 1018/19 года скальд Сигват Тордарсон, приехавший в Гаутланд (в южной Швеции), выяснил, что же произошло на самом деле.
Из «Круга земного» Снорри Стурлусона1:
«…Там он узнал из письма Ингигерд, дочери конунга (к своему родичу ярлу Рёгнвальду Ульвссону. – Прим. авт.), что к Олаву, конунгу свеев, приезжали послы конунга Ярицлейва с востока из Хольмгарда просить руки Ингигерд, дочери Олава, конунга свеев, для Ярицлейва, а также, что конунг Олав принял это очень хорошо». (Перевод Ю.К. Кузьменко)
_________
1Снорри Стурлусон (1179–1241) – исландский политический деятель, историк, знаток, собиратель и составитель саг. «Круг земной» – свод саг о норвежских конунгах с древнейших времен по 1177 год.
Послы от князя Ярослава появились в Уппсале летом или в начале осени 1018 года (именно их появление сорвало бракосочетание, намеченное на осень). Но ведь именно в это время, в конце лета или начале сентября 1018 года, Ярослав принимал в Новгороде киевского «архиепископа», который привез предложение Болеслава вернуть ему его собственную супругу!
Это очевидное затруднение может быть преодолено с помощью двух возможных предположений. Либо супруга Ярослава внезапно скончалась в Киеве и Болеслав поспешил известить об этом новгородского князя, либо Ярослав посчитал, что с пленением супруги его брак попросту утрачивает силу. Последнее, конечно, противоречило церковным взглядам на существо брака. Но из истории мы хорошо знаем, что поиск необходимых оснований для расторжения брачного союза никогда не представлял особых трудностей для сильных мира сего. Самым простым способом избавиться от ставшей ненужной жены было насильственное пострижение ее в монахини. Это можно было устроить даже заочно (например, с помощью того же киевского иерарха). Впрочем, вполне может быть, что посольство Ярослава направилось в Швецию раньше, чем в Новгород прибыл посланец Болеслава.
Во всяком случае, намерения Ярослава были самыми серьезными. И весной следующего, 1019 года, после начала судоходства на Балтике, он отправил в Уппсалу новое посольство из Новгорода.
На сей раз Олав Шётконунг не собирался отступать от своих слов. Помимо прочего союз с Ярославом сулил шведскому конунгу серьезные политические выгоды, в том числе и распространение своего влияния на собственно новгородские земли. Это со всей очевидностью показали начавшиеся весной переговоры об условиях заключения брака.
ГОД 1019-Й
Из «Круга земного» Снорри Стурлусона:
«…Следующей весной приехали в Свитьод (Швецию. – Прим. авт.) послы конунга Ярицлейва с востока из Хольмгарда, и ехали они, чтобы проверить то обещание, которое конунг Олав дал предыдущим летом: отдать Ингигерд, свою дочь, за конунга Ярицлейва. Конунг Олав повел этот разговор с Ингигерд и говорит, что таково его желание, чтобы она вышла замуж за конунга Ярицлейва.
Она отвечает: «Если я выйду замуж за конунга Ярицлейва, то хочу я, – говорит она, – в свадебный дар себе Альдейгьюборг (Ладогу. – Прим. авт.) и то ярлство, которое к нему относится». И гардские послы согласились на это от имени своего конунга. Тогда сказала Ингигерд: «Если я поеду на восток в Гардарики, тогда я хочу выбрать в Свиавельди (Швеции. – Прим. авт.) того человека, который, как мне думается, всего больше подходит для того, чтобы поехать со мной. Я также хочу поставить условием, чтобы он там на востоке имел не ниже титул, чем здесь, и ничуть не меньше прав и почета, чем он имеет здесь».
На это согласился конунг, и послы тоже».
Таким человеком – к явному неудовольствию Олава Шведского – стал ярл Рёгнвальд Ульвссон (чья жена, между прочим, приходилась дальней родственницей Олаву Харальдссону).
Саги изображают дело так, что все эти условия исходили исключительно от Ингигерд. Однако кажется несомненным, что оба условия носят чисто политический характер, а значит, могут рассматриваться прежде всего как условия политического соглашения, заключенного между правителями Новгорода и Швеции. В самом деле, Ярослав проявил такую заинтересованность в союзе с правителем Швеции, что пошел на уступку ему части собственных владений – города Ладоги, северных ворот Новгородской земли, важнейшего пункта на торговом пути «из варяг в греки». Но этот шаг, наверное, был тщательно продуман князем. Ладога являлась зоной постоянных конфликтов между новгородцами и норманнами; и самому Ярославу, и его отцу Владимиру не раз приходилось отвлекаться от иных дел ради отражения очередного норманнского набега на этот северный город. Передавая Ладогу вместе с прилегающей к ней областью («ярлством») в руки скандинавов, Ярослав создавал своего рода «буферную зону» между норманнами и Русью и тем самым обеспечивал безопасность своих северных рубежей накануне решающего столкновения со Святополком. Вероятно, именно в качестве компенсации за уступку Ладоги (а заодно и в качестве дара невесты жениху) Ярослав получил от конунга шведов какие-то «большие богатства», о которых упоминают скандинавские источники. Что же касается самой Ладоги, то она будет возвращена под власть русских князей в самом конце правления Ярослава, после смерти его супруги (1050/1051 год).
Еще более важной стала для Ярослава договоренность об отправке на Русь значительных воинских сил. Можно полагать, что ярл Рёгнвальд Ульвссон и стал тем человеком, который возглавил норманнское войско.
«А ярл тотчас собрался в путь… и отправился со своим войском на встречу с Ингигерд, дочерью конунга. Поехали они все вместе летом на восток в Гардарики. Тогда вышла Ингигерд замуж за конунга Ярицлейва».
Само бракосочетание состоялось летом 1019 года. Согласно традиции, шведская принцесса получила на Руси новое имя – Ирина. Русские источники ничего не сообщают об этом браке. Но о «благоверной» княгине Ирине они знают. Ей суждено будет более тридцати лет находиться рядом с мужем и подарить ему шестерых сыновей (первенец, Владимир, появится на свет уже через год, в 1020-м), а также нескольких дочерей.
Выбор новой жены русского князя оказался очень удачным. Ярослав породнился с могущественными правителями Северной Европы, стал в какой-то степени «своим» для норманнских конунгов не только Швеции, но и Норвегии, Дании, Англии. Пройдет время – и роль Ярослава в системе политических отношений этих стран изменится. Если поначалу ему пришлось втягивать скандинавов в решение своих внутренних споров, идя на серьезные (в том числе и территориальные) уступки, то в дальнейшем, напротив, именно Ярослав будет вмешиваться в политическую жизнь соседних скандинавских держав, поддерживая того или иного претендента на власть.
Шведский брак стал и своего рода пробным камнем всей последующей внешней политики Ярослава. С помощью таких же брачных союзов он сумеет впоследствии породниться со многими могущественными дворами Европы – польским, венгерским, французским, византийским. Так постепенно складывался особый европейский мир Ярослава – мир, в котором Русское государство и русский князь занимали точно определенное и вполне почетное место.
***
Прибытие скандинавского корпуса оказалось как нельзя кстати для Ярослава. Собранные новгородцами средства позволили ему нанять немалое число воинов.
И именно 1019 годом датируется его решающее столкновение со Святополком.
О походе Ярослава на Киев «Повесть временных лет» и другие русские источники сообщают очень кратко, без каких-либо подробностей:
«И пошел Ярослав на Святополка, и бежал Святополк к печенегам».
Это известие, как правило, читается в летописях под 1018 годом. Однако следующая летописная статья посвящена исключительно битве на Альте (1019). Учитывая, что Болеслав покинул Киев не ранее осени 1018 года, а военные действия обычно не велись зимой, логично предположить, что поход Ярослава на Киев и бегство Святополка из Киева имели место весной или летом 1019 года.
Путь в Польшу после ссоры с Болеславом был для Святополка закрыт. Зато союз с печенегами сохранился. Это и определило все его последующие шаги. Теперь война со Святополком превращалась для Ярослава в войну с печенегами. И Ярослав отстаивал в ней не только свои личные, но и общерусские интересы.
Из «Повести временных лет»:
«Пришел Святополк с печенегами в силе тяжкой, и Ярослав, собрав множество воинов, вышел против него на Альту. Ярослав встал на том месте, где убили Бориса. [И] сказал, воздев руки к небу:
– Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыко! Отмсти за кровь праведного сего, как отмстил Ты за кровь Авелеву, обрек Каина на стенание и трепет; так обреки и этого…»
Так в представлении последующих поколений русских книжников битва на Альте стала заключительным аккордом той великой трагедии, которая началась здесь же, на Альте, за четыре года до этого. Ярославу предстояло наконец поставить точку в затянувшейся братоубийственной войне, моральный перевес в которой с самого начала оказался на его стороне.
О самой битве на Альте рассказывают почти исключительно русские источники. Впрочем, их рассказ не отличается особой конкретностью и изобилует так называемыми общими местами, своего рода клише, используемыми в древнерусских памятниках при описании любых ожесточенных сражений:
«И… двинулись друг против друга, и покрылось поле Альтинское множеством воинов… И с восходом солнца сошлись обе стороны. Была сеча злая, какой не бывало на Руси, и, в рукопашную сойдясь, рубились, и сходились трижды, так что и по удолиям (низинам. – Прим. авт.) кровь текла. К вечеру же одолел Ярослав, а Святополк бежал…
… Ярослав же сел в Киеве, утер пот с дружиной своей, показав победу и труд великий».
Для Святополка поражение имело трагические последствия. Его последний военно-политический ресурс оказался исчерпан. Печенеги бежали в степи, но путь туда для Святополка – главного виновника их неудачи – был закрыт. В сопровождении лишь немногих своих слуг и приближенных Святополк переправился через Днепр и устремился на запад, в пограничный город Берестье (Брест), однажды уже послуживший ему в качестве временного убежища. Но тогда, после первого поражения от Ярослава, Святополк получил здесь помощь и поддержку от своего союзника и покровителя Болеслава; теперь же, после ссоры с тестем, он едва ли мог надеяться на это.
Русские источники, описывая это последнее бегство Святополка, изображают страшную, почти апокалиптическую картину чудовищных мук, принятых князем-убийцей в возмездие за совершенные им преступления.
«…И когда бежал он, напал на него бес, и расслабли кости его, и не мог сидеть на коне, и несли его на носилках. Принесли его к Берестью бежавшие с ним; он же говорил: «Бегите со мною. Гонятся за нами!» И отроки его посылали узнать: «Гонится ли кто за нами?» И не было никого, гонящегося вслед. И бежали с ним [дальше]; он же, в немощи лежа и привставая, говорил: «Вот, гонятся, ох, гонятся, бегите!» Не мог оставаться на одном месте, и пробежал Лядскую (Польскую. – Прим. авт.) землю, гонимый Божьим гневом, прибежал в пустыню меж Ляхи и Чехи, и в том месте испроверг неправедно живот свой… Есть же могила его в пустыне (пустынном месте. – Прим. авт.) и до сего дня, исходит же от нее смрад зол…».
Летописец не знал точно ни обстоятельств гибели беглого русского князя, ни места, где это произошло. Он описывал кончину Святополка на основании имевшихся у него описаний гибели других злодеев и душегубов – такой, какой она, по его мнению, должна была быть. Из всего этого описания мы можем извлечь лишь два относительно бесспорных факта: первый касается пребывания Святополка в Берестье; второй – его гибели вне Берестья, скорее всего, где-то западнее, в польских пределах (выражение «меж Ляхи и Чехи» являлось поговоркой, означавшей: «невесть где», «где-то очень далеко»). Именно так, без всякого нагромождения ужасающих подробностей, изобразил кончину русского князя польский хронист XVI века Мацей Стрыйковский, пользовавшийся русскими, а возможно, и какими-то несохранившимися польскими источниками:
«Святополк бежал в Брест, к наместникам Болеслава; оттуда же пошел к королю в Гнезно, хотя просить помощи, но в пути, внезапною болезнью поражен, умер».
Битва на Альте, которой завершается летописный рассказ о событиях русской смуты 1015–1019 годов, во многом стала поворотным событием русской истории XI века. Она не только знаменовала окончательную победу Ярослава в братоубийственной войне, не только привела его на «златой» киевский стол, на котором ему суждено будет пребывать в течение последующих 35лет, но и стала одной из самых ярких побед Руси в ее более чем двухвековой войне с печенегами.
Начинался новый этап русской истории, который можно назвать эпохой подлинного расцвета Киевской Руси.